А. И. Глебов-Богомолов
Фаворитки французских королей


Предисловие автора

Любознательный читатель, строгий судья этих строк! Пожалуй, нет сюжета более занятного, чем приключения и проделки любви, особенно если они отнесены на счет особ знатных, а то и прямо августейших, проживавших в XV и XVI веках. Тут же нет предела любопытству и ликованию ученого и сюда. Всякому не лень подражать или хотя бы разузнать о них побольше. И автор-составитель просит у читателей прощения за те нескромности, а иногда и прямые скабрезности, которыми подчас бывают полны древние источники, как впрочем, и современные книжки, С ними автор ничего поделать не мог и все оставлял как есть, ибо древние времена вовсе не превосходили избытком щепетильности нынешнее.

Засим автор настоятельно советует читателю не медлить более и не раздумывать, стоит ли ему или нет открывать эту книгу. Коли он бросил на нее взгляд или взял ее в руки, а тем более открыл первую страницу, пусть быстрее отправляется в путешествие, имея в виду, что путь ему предстоит не близкий, наполненный всяческими приключениями.

А отправиться в подобное путешествие не только не скучно, по и почетно. Впрочем, автор сих строк не Дюма и ему нужно будет очень постараться, чтобы не наскучить читателю.

Итак, в путь. Постараемся приблизить к себе прошлое. Вдохнем жизнь в древние, позабытые и почти бесплотные тени. Надумаемся и закроем глаза.

Перед нами Франция XV–XVI веков.

К этому времени Франция была одной из крупнейших и самых развитых европейских стран. Население славного королевства достигало 15 млн. человек, а столица его — Париж был самым крупным европейским городом с населением свыше 300 тыс. человек, городом с очень богатой и необыкновенно разнообразной промышленностью [1].

Я видел много, утверждать посмею,
Морей десяток, множество сторон —
Ерусалим, Египет, Галилею;
Дамаском и Кипром поражен,
Я видел Сирию и Вавилон,
Все гавани и все базары,
Все пряности и сласти и отвары,
Парчу и шелк, что блещут, как зарница,
Но пусть скромней французские товары,
Ничто, ничто с Парижем не сравнится.
Сей град всех превзошел красой своею,
На многоводной Сене заложен,
В ней вольно мудрецу и грамотею,
Лесов, лугов, садов исполнен он.
Нет града, что б, как он, вас брал в полон
Изяществом угара —
Всех чужестранцев опьяняет чара,
Красой и живостью пленяют лица,
Как отказаться от такого дара
Ничто, ничто с Парижем не сравнится.
О, сколь он краше с толчеёю всею,
Чем город, что стеною окружен,
Отрадно здесь купцу и казнодею,
Златокузнец и медник восхвален,
Здесь всех искусств расцвет осуществлен.
У столяра и кашевара
Ума премного, рвения и жара —
Всяк ремесло свое развить стремится,
Вещам надежность сообщает яро.
Ничто, ничто с Парижем не сравнится [2].

Наиболее могущественной, богатой и политически влиятельной общественной прослойкой страны в конце XV — начале XVI веков была высшая титулованная знать и великие сеньоры — отпрыски древних влиятельных родов и многочисленные родственники царствовавшей династии. Таким образом, «принцы и герцоги, естественно, преобладали в королевском совете, занимали губернаторские посты в провинциях и командовали армией и флотом» [3]. Во всем этом мы еще будем иметь возможность убедиться далее. В описываемое время великие сеньоры уже не думали о том, чтобы разделить Францию на части и стать независимыми и полновластными хозяевами своих владений, подобно князьями Германии. Но знать XV–XVI веков совсем не походила на своих потомков времен Людовика XIV, «утративших всякую возможность противостоять королевской власти на местах», противостоять, если была на то их воля, своим сюзеренам. Бурбоны, Гизы, Монморанси, Шатильоны и прочие герои нашего повествования, окружавшие трон французских королей в то время, еще обладали в значительной мере такой возможностью. Объяснялось это их связями с разорившимся провинциальным мелким и средним дворянством («дворянством шпаги»), которое в поисках денег и покровительства группировалось вокруг того или иного представителя местной знати и в случае войны составляло его вооруженный отряд.

Опираясь на зависимое от них среднее и мелкое дворянство, вельможи приобретали значительное влияние и независимость ни местах; пользуясь этим, они могли оказывать давление на королевскую власть. Получение и дележ «королевских милостей» — такова была главная материальная основа тесных связей между титулованной знатью и их дворянской клиентелой.

В XVI веке происходил процесс образования и нового, служебно-землевладельческого дворянского слоя («людей мантии»), представлявшего собой верхушку чиновничества, враждовавшего со своими соперниками — «людьми шпаги», которые льнули к знати, опасавшейся дальнейшего усиления абсолютизма, способного лишить их былого влияния.

«Не было единства и в среде духовенства. Епископами и аббатами крупнейших монастырей были младшие сыновья знатных лиц. Но в середине XVI века и на эти доходные места начали проникать „люди мантии“. Богатые городские каноники были в ту пору уже выходцами из этого же слоя. На долю младших сыновей древних родов оставались малодоходна епископства и аббатства, а бедное городское и сельское низшее духовенство по своему материальному положению и социальным чаяниям нередко приближалось к городским нищим и даже к крестьянству…»

В конце XV — начале XVI веков королевская власть сделано большой шаг вперед к ликвидации сословно-представительных учреждений, которые стали теперь препятствием для усиления центрального аппарата абсолютизма… Все управление сосредотачивалось в королевском совете, но самые важные дела Решались в узком кругу лиц, близких к королю. И хотя власть парламентов, особенно парижского, была весьма существенным препятствием для всевластия короля, однако заседание с личным участием короля (lit de justice) делало регистрацию новых королевских указов обязательной для парламента [4].

В описываемое время короли подчинили себе даже церковь, и Франциск I, герой этой книги, в 1536 году даже заключил с Римом так называемый Булонский конкордат, согласно которому получал право по своему желанию назначать кандидатов ни высшие церковные должности в своем королевстве (с последующим утверждением этих кандидатов папой), а так как он мог подолгу не замещать освободившиеся церковные вакансии, а доходы их обращать на пользу себе, все это способствовало усилению власти короля [5].

«Итак, установив сие, смело перейдем к нашему повествованию», — как говорит Дюма в «Трех мушкетерах».


Часть первая


Введение

Франциск I воскликнул как-то, что «двор без женщин все равно, что времена года без весны, а весна без роз». Прощайте, мрачные рыцарские замки, прощай, скучная жизнь в одиночестве. Владельцы их, некогда сосланные в глушь своих провинций, по первому зову явились ко двору короля. Вместе с ними ехали их жены, ехали украсить своим присутствием сказочные феерические дворцы Его королевского величества, в которых жизнь протекала как вечный праздник, в постоянных пирах, охотах и развлечениях.

Так, появившись на политической сцене, женщины Франции XVI века сразу стали играть заметную роль.

Добрые христианки в некоторых чертах своего характера, язычницы в других, они смешивали Евангелие с античной мифологией и, выходя из церкви, направлялись за советами и наставлениями к колдунам и звездочетам. Принимая деятельное участие во всех событиях этой эпохи, в которую, по меткому выражению Монтеня, натура человеческая была потрясена во всех смыслах и до самого основания, дамы эти были амазонками и поэтессами, пренебрегали условностями и усталостью и бравировали опасностями, господствуя всюду и надо всеми своим умом и красотой, своими познаниями в науках и отвагой ветреных любовниц, — короче говоря, они владели тайными чарами Армиды.

В этом странном и блестящем обществе, в котором эрудиция ценилась превыше роскоши, а смелость мысли и поступка радостно встречалась как новое и доселе неведомое удовольствие, расцвели бессмертные творения искусства, в то время как в глубине его под столь изящной, утонченной элегантностью скрывались грубость и насилие почти варварские, по временам примешивавшие к аромату чувственной поэзии пряный запах крови. То была эпоха, таившая в себе столько страданий и сладострастия, столько слез и раскатов смеха, в которую веселость Рабле сияла и искрилась посреди приступов безумного религиозного фанатизма и гнева, а мода на женскую и мужскую одежду была исполнена особой грации и необычайного изящества, эпоха живописная и драматическая во всем, во всех аспектах представлявшаяся то грандиозной, то смехотворной, соблазнительно-прекрасной и отталкивающе ужасной в одно и то же время.

Все, что с ней связано, в равной степени напоено какой-то изящной завораживающей жестокостью. Христианский мистицизм соединяется с любовью к форме, отличительной чертой всякого язычества; самые грубые суеверия сливаются с самым искренним и научным, пытливым сомнением. Религия и разврат царят в одних и тех же душах. Словом, неспокойный, непоследовательный, мучительный век, к которому прекрасно подходит замечание Ля Брюйера о Рабле: «Чудовищная смесь тонкой и изобретательной морали и самого грязного распутства и порчи, когда дурное доставляет себе истинное удовольствие, становясь еще хуже, а хорошее — утонченней и прекрасней, на фоне пороков еще разительней бросаясь в глаза».

Все дамы общества (или двора) Валуа, столь любопытного для наблюдений, заслуживают того, чтобы стать предметом самого глубокого изучения. Какое разнообразие женских типов, в которых легко различимы все нюансы человеческих страстей, где посреди самых трагических событий сияют незаурядные красавицы, достойные иметь своим историографом Брантома, великого бытописателя галантных дам и французского общества XVI века.

Однако история всякого века начинается с конца предыдущего. Так уж повелось испокон веков.


Глава 1Пятнадцатый век завершается

Король Франции Людовик XI, искушенный политик и старый французский лис, должен был вскоре перейти в мир иной, но для наследника французского престола долгожданная минута откладывалась со дня на день. В марте 1479 года Людовик XI внезапно заболел, сраженный непонятным недугом. Врачи были в полной растерянности. В народе шептались, что он парализован и потерял дар речи и что некий святой человек по имени Франциск из Паолы приехал из Италии и сейчас находится у постели больного, решив доказать врачам, что лишь истинная вера способна творить подлинные чудеса — исцелять или карать по божьей воле. Людовик XI всегда отличался пристрастием к женскому полу. В отличие от других французских королей, он опасался всевластных фавориток, способных разорить королевскую казну. Как человек практичный, он умел сочетать приятное с полезным для государства.

Так, один из историков той эпохи пишет о нем: «Людовик XI умел сочетать (и как искусно) со всеми этими беспутствами проявления набожности, предаваясь ей тем охотнее потому, что она вовсе не мешала ему предаваться удовольствиям» [6] .

Тот же историк писал в другом месте своего труда: «Государь этот, с одной стороны, отдавал приказы приводить к нему в назначенное место понравившихся ему женщин, а с другой — распоряжался насчет обетов и паломничеств, которые намеревался предпринять…»

В женский ум Людовик XI не верил, утверждая, что, на его взгляд, едва ли можно найти представительницу слабого пола, наделенную сильным разумом.

С полным основанием можно предположить, что его отношение к женщинам сложилось под непосредственным влиянием возлюбленной его отца Карла VII Агнессы Сорель (1409–1450 гг.). В 1431 году эта прекрасная двадцатидвухлетняя дама стала фрейлиной герцогини Анжуйской. Король, очарованный ее красотой, не мог забыть пепельный цвет ее волос, голубые глаза, совершенной формы нос, очаровательный рот. Узнав ее имя, король молча прошел в свои апартаменты. «Это была самая молодая и самая прекрасная среди всех женщин мира», — восклицал хроникер Жан Шартье. Другие летописцы и историки вторили ему: «Да, безусловно, то была одна из самых красивых женщин…», «самой красивой среди современных ей молодых женщин» [7] . Что ж, с этим трудно не согласиться. 22 года —