Адольф Бело Две женщины

Есть нечто более могущественное, чем страсть, это – привычка. Привычка значит для тела то же самое, что память для ума. Привычка вновь приводит нас к людям и вещам, которые мы некогда любили; память возвращает к ним наши мысли.

1

Вот уже два года небольшое избранное общество собиралось все вечера в особняке, находившемся на улице Монсей, который занимала графиня Елена де Брионн. Не увлечение музыкой, игрой или танцами притягивало общество к графине, так как она изгнала из своего салона эти развлечения.

Просто существовала уверенность, что каждый, очутившись у нее, встретит только приятные лица, будет находиться в контакте только с симпатичными ему людьми и беседовать с ними, не опасаясь кого-нибудь обидеть или быть самому задетым в своих привязанностях и убеждениях.

Было очень мало случаев, когда в этот тесный дружеский кружок неожиданно вторгались незнакомцы, итак, обычные гости мадам де Брионн, собравшиеся у нее в описываемый нами вечер, были весьма удивлены, заметив вдруг затесавшегося в их компанию молодого человека, одного из тех людей, которые сделались отрадой Итальянских бульваров, первых театральных представлений и скачек, но которые, однако, упорно избегают общества приличных людей.

Первое изумление скоро сменилось некоторым любопытством; друг у друга спрашивали имя вновь прибывшего и каждый хотел узнать, благодаря какому счастливому обстоятельству он был допущен к графине. Мадам де Брионн поспешила удовлетворить своих друзей: молодого человека, в котором шла речь, звали Казимир Дерош. Его представили графине совсем недавно, и при первой же встрече он выразил в такой оригинальной манере желание быть принятым в ее салоне под предлогом порвать с дурной компанией, говорил он, и реабилитировать себя в глазах достойных людей, что она не сочла нужным закрывать, двери своего дома перед этой заблудшей овцой.

Подобные объяснения, сопровождаемые очаровательной улыбкой, удовлетворили всех и сделали снисходительными к графине, тем более, что она была в этот, вечер вдвойне внимательна к своим гостям, словно сознавая некоторую неловкость, которую она допустила в отношении их. Вместо того, чтобы самой оказать радушный прием Казимиру в своем салоне, на что он имел право рассчитывать в качестве нового лица, она поручила господину де Ливри, одному из своих старых друзей, чья преданность и привязанность ей были известны, заменить ее.

Миссия, которую ему доверили, соблазняла барона де Ливри; из всех гостей мадам де Брионн как раз, он питал наибольшее отвращение к новым лицам. Кроме того, манеры Казимира были ему малоприятны. Все же, в угоду графине, он улыбнулся молодому человеку, и постарался снисходительно слушать его несколько странный жаргон, который Казимир сохранил как остатки двусмысленного мирка, где он до этого вращался. Барон в своей снисходительности, казалось, начал уже привыкать ко многим неологизмам, появившимся в речи молодого Дероша совсем недавно, как вдруг стал бросать беспокойные взгляды на своего собеседника.

А тот делал нечто совсем простое: продолжая беседовать с бароном, направлялся к ряду превосходных кресел, стоявших вокруг камина и оглядывал их с явным затруднением, решая, какому же отдать предпочтение. Пока длилось это немое созерцание, господин де Ливри воздерживался от каких-либо замечаний, но когда молодой человек, сделав, без сомнения, свой выбор, хотел сесть в одно из этих кресел, самое лучшее и мягкое, барон остановил его жестом и сказал:

– Простите, сударь, это мое место.

– Ваше! – воскликнул изумленный Казимир.

Разве в этом салоне существует правило помечать свои места? – добавил он, смеясь.

– Нет, не совсем так. Но поскольку здесь почти никогда не появляются посторонние, за исключением вас, каждый из нас уже давно облюбовал себе место, которое ему больше нравится.

– Понимаю, у вас есть маленькие привычки, – заметил Казимир.

– Да, конечно, – ответил барон, не удосужившись насторожиться в ответ на насмешливый тон Казимира. – У нас здесь большой культ того, что зовется привычкой. Мы уже познали ее силу и совершенно согласны с мнением некоего философа, который сказал: «Есть нечто более могущественное, чем страсть – это привычка». К привычке добавляется память, но вообще-то существует мнение, что это почти одно и то же.

– Одно и то же? – сказал Казимир с удивлением.

– Ну, конечно. Привычка значит для тела то же самое, что память для ума: одна вновь приводит нас к людям и вещам, которые были нам дороги, а другая возвращает к ним наши мысли.

– Не сердитесь за своего философа, барон, – сказал Казимир после минутного размышления, – но я не верю, как вы, в такое могущество привычки и памяти. Я знаю, что для того, чтобы меня смутить, вы имеете в своем распоряжении знаменитых карпов мадам де Ментенон. Бедные карпы! Их участь весьма меня трогает. Их извлекают из тины, переселяют в беломраморный бассейн, где чуть ли не королевские руки развлекаются их кормлением, и вдруг в одно прекрасное утро они умирают, едва ли успев вспомнить свою прежнюю жизнь и родной пруд.

– Какое же вы сделали заключение? – спросил господин де Ливри.

– Гм! Очень вероятно, что карпы, о которых идет речь, были больны какой-то скрытой болезнью, которая была неизвестна медикам той эпохи. Впрочем, – добавил он с намерением пойти на уступку барону, – я не отрицаю категорически, что привычка оказывает влияние на жизнь некоторых людей. Я утверждаю только, что легко преодолеть это влияние; достаточно вспомнить изречение: «Потерять привычку – значит приобрести новую».

– У вас хороший характер.

– Да, я легко трансформируюсь, и если вы видите меня в этот вечер рядом с собой, то потому, что я пытаюсь перейти в новое состояние.

– А! – сказал барон.

– Ну да, боже мой! – продолжал Казимир развязным тоном. – Раздраженный тем, что повсюду говорят о свете, и не зная, что он из себя представляет, я решил добиться чести быть принятым в настоящем, известном салоне, чтобы поучиться изящным манерам.

– И вы выбрали салон графини?

– Конечно. Грустная миссия – говорить тихим голосом, не играть в азартные игры или делать вид, что не играешь, – но я должен быть в светском обществе.

– И у кого же вы особенно надеетесь поучиться, как вы выразились?

– У всех, кто меня окружает. Прежде всего, у вас, если она удостоит вас своим присутствием и разрешит мне приблизиться насколько возможно к себе, чтобы я мог изучать образец, как подобает прилежному ученику.

– Сомневаюсь, чтобы она позволила вам это. В светском обществе не принято тесно сближаться с людьми, что же касается графини, то мне кажется, она любит сохранять между собой и окружающими дистанцию.

– Однако, – заметил Казимир, надуваясь, – мадам де Брионн не позаботилась возвести препятствия между собой и моим другом Морисом Девилем, которому я обязан своим представлением графине.

– Но сударь…

– Морис уверяет, – продолжал Казимир невозмутимо, – что приходит сюда каждый день в течение пяти лет; вот привычка, которой я не отрицаю. Но если верить слухам, дошедшим от моих родственников, в один прекрасный день он может оставить свое кресло пустым, – должно же у него быть здесь кресло, как и у вас, барон, и тогда…

– Тогда? – спросил барон раздраженным тоном.

– Тогда, – сказал Казимир, указывая на стул, который он занимал с минуту, – поскольку сидеть на стуле не очень приятно, я займу его кресло.

– Вам будет не слишком удобно, сударь, – воскликнул барон, терпение которого истощилось, – и я советую…

Он остановился: мадам де Брионн вошла в салон.

Графиня Елена де Брионн была в том возрасте, когда красота женщины расцветает в своем совершенстве – ей исполнилось тридцать лет. Действительно, до этого возраста женская красота, как бы прекрасна ни была женщина, не достигает высшей степени великолепия. Ее талия уже очаровательна, но ей не хватает гибкости, в походке еще нет той мягкости, непринужденности, беспечности, которые делают молодых креолок столь обольстительными. Плечи красивы, без сомнения, и прекрасной формы, но им недостает той округлости, того блеска, которыми они будут восхищать позже. Ее корсаж расточает обещания, но только обещания; он заставляет грезить поэта, но у человека умного и терпеливого хватит воли восхититься и не останавливаться около нее: он говорит себе – «я вернусь к ней позже». Ножка, такая стройная и гибкая, еще не знает немого языка, которым ей суждено изъясняться в будущем – кротким, мягким, вкрадчивым прикосновением она может выразить все, но еще более красноречива женская походка, когда она становится непринужденной или задумчивой, когда в своей черной туфельке она упруго трепещет, выдавая ее затаенную мысль и говоря одному влюбленному, проходящему мимо: «Ступайте своей дорогой, бедняжка, вы напрасно потеряете время, я ничего не смогу сделать для вас», а другому: «Ну, посмотри же, глупец, вот уже час, как я себя демонстрирую, я то втягиваюсь, то сжимаюсь, а ты ничего не понимаешь». Что касается юной ноги, то пусть она отличной формы, но еще тонка и нервозна, она чересчур увлекается беготней в саду и танцами; надо, чтобы ее линии полностью определились, чтобы у нее привился вкус к праздности, чтобы она любила, вытянувшись, отдыхать часами, чтобы она дремала среди удовольствий.

Елене было тридцать лет и все чары, все великолепие, которое дает этот возраст женщине по-настоящему прекрасной, ярко выразились в ней.

Это была брюнетка с изогнутыми, четко очерченными бровями, которые, казалось, указывали на решительный характер, Ее черные глаза пленяли бесконечной нежностью. Нос ее был самой чистой формы, а ярко-алые, пухлые губки напоминали рот самой красивой из французских королев. Пылкая обильная кровь, циркулировавшая в ее венах, придавала ее лицу большую живость и указывала на активность Елены и на то, что растрачиваемые ею силы беспрестанно восстанавливаются. Каким образом за много лет до описываемого нами времени эта девочка с такой богатой натурой, с красотой, которая уже тогда обещала стать столь совершенной, юное создание, которое заставляло любить уже одна ее доброта и которое оригинальный ум делал такой пикантной, – каким образом эта многообещающая девушка вышла за графа де Брионн, на которого она начала вскоре справедливо жаловаться? Богатая сирота, она могла свободно выбирать из толпы влюбленных и преданных претендентов. Случай, этот великий вершитель брака во все времена, решил по-другому. Лишившись материнских советов, спеша покинуть опекуна, которому она боялась быть в тягость, Елена в неискушенности своих двадцати лет встретила господина де Брионна. Граф всячески старался ей понравиться и рассыпался перед ней в комплиментах. Впрочем, все было совершенно естественно; так как господин де Брионн обладал недостатками, которые должны были сделать несчастной его жену, он умело скрывал их под величественными позами и внешней привлекательностью. Сам господин де Ливри, который любил Елену как дочь и окружал ее неослабной заботой, обманулся этой видимостью и не подумал отговаривать молодую девушку от союза с графом. Позже, когда граф после свадьбы сбросил маску, господин де Ливри был в отчаянии и тщетно пытался исправить зло, которого не мог предвидеть; его усилия остались безуспешными. Дурные последствия, вытекающие из некоторых свадеб, не сгладились, и ошибки, которые допускал господин де Брионн, по отношению к молодой графине, были из тех, что женщины не прощают и никогда не забывают. По истечении года перед Еленой стал жестокий выбор: или провести всю жизнь с человеком, которого она ненавидит, или попросить развода в суде после того, как судьи, ознакомившись с положением дел, согласятся на это. Не без долгих колебаний она решилась на крайнюю меру. Подав прошение на развод, она легко его добилась, и председатель суда, повернувшись к поверенному, представлявшему графа на этом процессе, сказал знаменательные слова: «Мэтр X… скажите вашему клиенту, что репутация его жены оказалась незапятнанной и суд сожалеет, что не в его компетенции наказать графа за его недостойное поведение в отношении жены».

Развод повлек за собой раздел имущества; это позволило графине вернуть свое приданое и укрепило ее благосостояние и положение, которое ей было предназначено занять в свет