Джейн Арбор
Любовь на Рейне


Глава 1

Сырой туман раннего утра к полудню сменился безжалостным, нескончаемым ливнем. В воздухе не чувствовалось даже намека на легкий ветерок. Сквозь пелену дождя и тумана доносились глухие предупредительные сигналы речных судов, а кортеж людей, с непокрытыми головами скорбящих по Эрнсту Раусу, из весьма внушительной группы, собравшейся вокруг его могилы, превратился в жалкую разметавшуюся стайку одиноких фигур, смиренно двигавшихся в сторону кладбищенских ворот. Доходя до них, они чуть убыстряли шаг, после чего растворялись в сырой мгле, оставляя покойного в этот почти сумеречный полдень в его последнем пристанище, устроенном под кронами голых лип и темнеющих тисов.

Вирджиния намеренно задержалась у могилы, позволяя остальным удалиться. Незнакомцы… все до одного, чуждые ей в такой же степени, как и она им. А ведь буквально какую-то неделю назад никто из них не занимал ее мыслей или взора — впрочем, даже и сейчас большинство из них оставались для нее лишь безликими и безымянными фигурами. Да и сам Эрнст, лежавший в сырой земле, был для нее почти таким же незнакомцем… и теперь уже останется им навсегда.

Внезапно на нее нахлынула волна паники. Что же она наделала? Как вообще здесь оказалась — в окружении намокших, плачущих деревьев этого рейнского кладбища, скорбя по едва знакомому ей человеку и став владелицей наследства, которое он ей оставил? Почему все так произошло? Это был тот самый вопрос, который она неизменно и повсюду читала во взглядах — застенчивых, любопытных или брошенных мельком; вопрос, ни разу не прозвучавший явно, но от этого не ставший менее осуждающим; вопрос, который, как она чувствовала, гнездился в сознании стоявшего рядом с ней и внешне совершенно спокойного человека; вопрос, на который она, к стыду своему, и сама не имела ответа.

Наконец, чуть шевельнувшись, она отвернулась от могилы. Ее спутник, также повернувшись и оставив ее одну, пошел договариваться с могильщиками, чтобы они до наступления темноты завершили свою работу. В молчаливом ожидании Вирджиния наблюдала за ним. Это был высокий, мускулистый и одновременно поджарый мужчина, черноволосый в отличие от этих белокурых рейнцев, так же как и она сама, англичанин, определенно любящий проводить время на свежем воздухе и самостоятельный в решениях и поступках. Все это и кое-что другое она узнала менее чем за неделю знакомства с этим человеком — знакомства, начавшегося с того самого дня, когда он встретил в аэропорту самолет, на борт которого она ступила вместе с Эрнстом Раусом, а сошла с него уже одна…

Ингрэм Эш. Разумеется, она уже слышала о нем — от Эрнста. Ингрэм. «Ворон», если верить когда-то прочитанному ею толкователю имел. Что ж, подумала она, весьма подходяще.

Он вернулся к ней.

— О цветах они позаботятся, а я, если хотите, смогу снова привезти вас сюда завтра, — проговорил Эш и прежде, чем зашагать рядом с ней, смахнул с левого лацкана ее пальто сухой желтоватый листок, упавший с той самой липы, под которой они стояли.

— Листок липы над сердцем — так не годится, — сказал он и, заметив ее недоумение, добавил: — Впрочем, откуда вам это знать. Есть такая старинная местная примета: липовый листок, который пристает к человеку, превращается в своего рода его ахиллесову пяту — то место, куда он упал, становится особенно уязвимым. Во всяком случае, так гласит легенда о Зигфриде — вы о ней слышали? Или нет?

— Сага «Кольцо богов»? — пробормотала Вирджиния. — В общем-то деталей почти не помню.

— Может, помните, как Зигфрида закололи кинжалом, ударив между лопаток — в то самое место, которое было прикрыто липовым листком, когда он купался в крови дракона, призванной сделать его неуязвимым перед любым оружием? — Затем, явно желая сменить тему разговора, Ингрэм Эш спросил: — Куда мне вас сейчас отвезти? Не хотите еще раз переговорить с адвокатами Эрнста?

— Нет, благодарю вас.

— Ну что ж, в таком случае с этой минуты мы предоставлены самим себе. Ханнхен и Альбрехт специально уехали пораньше, так что к тому времени, когда мы вернемся, чай уже будет готов.

— Благодарю вас, — сказала Вирджиния и, остановившись у припаркованной машины, чуть заколебалась. — Но только если сами вы не возражаете против того, чтобы я оставалась в «Ландхаусе» на время… Я хочу сказать, может, мне лучше пока пожить в отеле?

И тут же встретилась с жестким взглядом своего спутника.

— Покинуть «Ландхаус»? С чего бы это? — требовательным тоном спросил Ингрэм Эш. — Ведь прежде вы именно там и жили.

— Прежде было совсем другое дело.

— И что же изменилось, если не считать того, что теперь это имение принадлежит вам и у вас даже больше прав оставаться в нем?

Не услышав ответа Вирджинии, он чуть ли не силой усадил ее в машину, после чего сам сел за руль.

Дорога круто пошла вверх по холму от кладбища, которое располагалось на участке земли, возвышавшемся над маленьким городком под названием Кенигсграт и протекавшей рядом с ним рекой. На протяжении почти всего пути они ехали как бы в туннеле, окруженные по сторонам к даже сверху раскидистыми лиственницами, соснами и грабами, от которых даже в самый яркий солнечный день здесь было довольно сумрачно. Вирджиния уже успела заметить, что буквально в сотне метров по обе стороны от нее холмы постепенно сглаживаются и их южные, обращенные к солнцу склоны покрывают приземистые посадки виноградников, бесчисленными террасами спускающиеся к реке… Ее виноградники, ее земля, ее леса, ее Landhaus Im Baumen — ее «Вилла среди деревьев», — и все это по эксцентричной прихоти малознакомого человека было оставлено ей в наследство.

Постепенно подъем стал выравниваться, и в конце концов естественный туннель вывел их на изогнутый в форме полумесяца участок ухоженной территории, раскинувшийся перед типично местной провинциальной виллой, фасадом выходившей на обрывистую часть плато, тогда как задняя часть дома была надежно укрыта восходящими склонами холмов.

Все жалюзи и ставни в доме были наглухо закрыты, однако между их створками наружу все же пробивался горевший внутри свет, да и звук приближающегося автомобиля также был услышан, ибо как только она достигла крыльца, дверь тут же распахнулась, чтобы впустить Вирджинию внутрь, после чего Ингрэм Эш отогнал машину на стоянку.

Сухопарый и неулыбчивый слуга Эрнста Рауса, Альбрехт, неторопливо проговорил на своем безукоризненном немецком:

— Ханнхен подаст чай в салон, фрейлейн Сомерс. Однако мы сами только что вернулись с похорон, а потому у нас не все готово. Не желаете ли пройти в свою комнату?

— Да, пожалуй. Я чуть позже спущусь и присоединюсь к герру Эшу за чаем.

— Очень хорошо, фрейлейн.

Пересекая холл, Вирджиния полностью отдавала себе отчет в том, что за учтивыми манерами в сознании слуги скрывается все тот же вопрос, которым задавались все его соседи: «Что она здесь делает?»

Она ничуть не сомневалась в том, что молва о ней уже разошлась по всей округе. А почему бы и нет? Кто она такая, чтобы осуждать Ханнхен, Альбрехта или кого бы то ни было за то, что они реагируют на ее появление с любопытством, пересудами и всевозможными домыслами? То же самое она чувствовала и со стороны Ингрэма Эша, который отнесся к ней с самым откровенным, хотя и невысказанным подозрением, — по странной причине, именно с ним ей с особой силой захотелось объясниться, быть услышанной…

Гостевая комната, в которую ее проводили пять вечеров назад, была обставлена массивной мебелью и обрамлена тяжелыми темными портьерами, да и освещение в ней также мало подходило для женщины. Усевшись за туалетный столик и глянув в зеркало на свое отражение, Вирджиния увидела мрачные тени, залегавшие под ее высокими скулами. Распущенные волосы доставали бы ей до плеч и были бы такими же белокурыми и эффектно светящимися, как и у всех этих саксонских девушек, однако собранные, как сейчас, в пучок на затылке, они сразу же начинали казаться старомодными, излишне строгими и даже чопорными.

Подчиняясь внезапно возникшему импульсу, Вирджиния вытащила из пучка заколки, тряхнула головой и снова посмотрела на свое отражение. Ну вот, так уже лучше.

Так кто же она сейчас? Двадцативосьмилетняя женщина, не оставившая за плечами ни одного романа, о котором стоило бы вспомнить, и в общем-то не располагавшая подобными перспективами даже в будущем. В ее мозгу эхом пронеслась однажды произнесенная и случайно услышанная ею жестокая фраза: «Вирджиния? О, дорогая моя, да ей же на роду написано вечно быть эдакой универсальной тетушкой, никак не меньше!» — причем сказано это было самым беззаботным, но одновременно категоричным тоном. И сейчас, глядя на свое отражение, она спросила себя: что же такого особенного разглядел в ней Эрнст Раус, что заставило его со столь настойчивой решимостью ухаживать за ней, в результате чего она и оказалась здесь?

Познакомились они в ресторане французского отеля, где на короткое время остановился Эрнст и где регулярно обедала Вирджиния, поскольку в перечень услуг, предоставляемых ее пансионом (постель плюс завтрак), обед не входил. В зимний сезон постояльцев в отеле было очень мало, а потому нередко в зале ресторана сидели только они двое и, естественно, вскоре вступили в разговор друг с другом на смеси французского, немецкого и английского языков. Эрнст достаточно увлекательно рассказывал о своем бизнесе и сочувственно относился к условиям ее жизни.

А затем, совсем скоро, прозвучала это его ошеломляющее предложение пожениться, которое она, будучи совершенно не готовой для подобного шага, категорически отклонила.

Он тогда сказал, что понимает ее. Она молода (молода?), очаровательна, тогда как он чуть ли не на пятнадцать лет старше ее. И все же он не спешит принимать ее отказ, и поскольку самому ему было необходимо вернуться в Кенигсграт к своим виноградникам на берегу Рейна, он пригласил ее нанести туда визит вместе с ним. Обслуживала его виллу супружеская пара, а кроме того, там же проживал управляющий — англичанин Ингрэм Эш.

Поначалу Вирджиния отвергла и это предложение. В самом деле, она ведь не только не любила, но, можно сказать, практически не знала этого человека, а потому предлог для подобной поездки показался ей насквозь надуманным. Однако, когда он сказал ей, что было бы несправедливым отклонять его предложение, даже не побывав в его доме и не узнав, в чем состоит его работа, она хотя и неохотно, но все же дала свое согласие, и они отправились в путешествие, завершить которое живым ему было так и не суждено — он умер в полете от сердечного приступа.

Вирджиния посмотрела на свои пальцы, лишенные колец и безвольно лежащие на коленях. Ни предбрачного подарка, ни самой помолвки так и не было, и все же в том самом документе, который хотя и был составлен в неофициальной форме, но имел соответствующие свидетельские подписи и был обнаружен в кармане Эрнста, он именовал ее не иначе как своей «невестой» и оставлял ей все, чем сам владел при жизни.

Его невеста! Но ведь она же не была ею. Она даже не… При стуке в дверь Вирджиния вздрогнула и повернулась. Сколько же времени она просидела так, глядя на себя и размышляя?

— Да, входите.

У порога стоял Ингрэм Эш.

— Ханнхен гадает, сказал ли вам Альбрехт о том, что она приготовила чай, — проговорил он.

— О да, сказал. Просто я… немного провозилась тут, но через пару минут обязательно спущусь.

Вирджиния заметила, как его вопросительный взгляд переместился на ее распущенные волосы, тогда как сама она еще даже не сняла пальто, а потому смущенно принялась снова скручивать их в пучок.

Ингрэм Эш проговорил безразличным тоном:

— Можете не торопиться.

А затем повернулся и вышел.


Чай был сервирован на низеньком столике рядом с камином, в котором горели сосновые дрова. Вирджиния налила им обоим — при этом ни один из них даже не притронулся к еде, а Ингрэм Эш ограничился одной чашкой. В комнате воцарилась неловкая тишина, пока он не прошел к звонку, на который вскоре явилась Ханнхен Франк.

Со стороны могло показаться, что Ханнхен — женщина с худым лицом, которой шел шестой десяток лет, — была вся выдержана в коричневых тонах: длинный, чуть ли не до пят коричневый передник, коричневые туфли, волосы цвета красновато-коричневых яблок, улож