Алана Инош

Дочери Лалады. (Книга 2). В ожидании зимы


1. История обожжённого сердца

Мертвенная дымка туч расступилась, и на Цветанку с неба взглянула непреклонная, холодная красавица, бледноликая царица ночи – луна. Придвинув к стене под крошечным окошком шаткий деревянный стол, девушка взобралась на него и жадно вдыхала чистый воздух, пропитанный тонким запахом снега. Кусочки слюды кое-где были выбиты из толстой решётчатой рамы, и в неотапливаемой темнице стояла немилосердная стужа: при дыхании у Цветанки изо рта вырывался седой туман. Впрочем, став оборотнем, она заметила, что чувствительность к холоду у неё сильно уменьшилась. Когда обычный человек стучал зубами, превращаясь в ледышку, девушка только слегка зябла.


Просунув когтистые пальцы в ячейку решётки, она сморщилась от боли: зачарованные кандалы, с виду гладкие, без шипов внутри, жгли и разъедали кожу на запястьях. В них Цветанка ослабела так, что не могла ни перекинуться в зверя, ни сопротивляться женщинам-кошкам. Когда её неучтивым тычком в спину загнали сюда, она хотела в отместку угостить стражницу крепким ударом кулака, но рука не поднялась в прямом смысле этого выражения: изящное, украшенное лиственными узорами серебристое кольцо, охватывавшее её запястье, налилось неимоверной тяжестью. На первый взгляд кандалы выглядели как серебряное украшение – парные обручья, даже не соединённые между собой цепью, а на деле они подло обессиливали Цветанку всякий раз, когда требовалось сопротивление. При попытке к бегству они пригибали своей непомерной тяжестью к земле, делая быстрое передвижение попросту невозможным. Их прикосновение к коже было мучительным, и руки девушки под ними опоясывали блестящие розовые следы от лопнувших волдырей.


Сейчас, когда Цветанка не пыталась бежать или драться, кандалы стали лёгкими, но выматывали её жгучей болью. Приходилось немного сдвигать их туда-сюда. Впрочем, охватывали они руки довольно туго, и вскоре на запястьях Цветанки не осталось живого места. Ощущения были – будто кожу содрали, а раны посыпали солью. Цветанка подставила руки струе холодного воздуха: ей казалось, что так боль уменьшится. Помогало мало, но холод был приятен.


Княгиня Лесияра сказала: «Обращаться без лишней жестокости. Она всё-таки помогла Ждане с детьми до нас добраться». Цветанку не били: в кандалах все её попытки убежать заканчивались жалким падением. Для быстрого перемещения ей временно надели кольцо, а когда она очутилась перед дверью темницы – сняли. Упав от толчка на застеленный соломой пол, Цветанка не издала ни стона, но сердцем рвалась следом за Дарёнкой. Перед глазами так и стояла картина: дорогая шубка, пронзённая стрелой… «Значит, простила», – тепло расширяясь, шептало сердце, а на глаза наворачивалась солёная влажная пелена. Это было всё, что она хотела узнать.


***

Родителей своих Цветанка не знала совсем, с младенчества её воспитывала бабушка Чернава – знахарка и ворожея. Она не была родной бабкой Цветанки: по её рассказам, годовалую девочку ей оставила богато одетая, красивая молодка, которую кто-то преследовал. Может, она бежала от мучившего её мужа-злодея, а может… Бабушка не успела её расспросить: знатная красавица, вручив Чернаве туго набитую золотыми монетами мошну и ожерелье-оберег, лишь попросила позаботиться о дочери и пообещала вскоре вернуться за ней – да и поминай её, как звали. Не вернулась незнакомка ни через месяц, ни через два, ни через три… Вот уж полгода прошло, а её всё не было. Чернаве не верилось, что материнское сердце позабыло о ребёнке; скорее всего, с красавицей приключилась беда, потому она и не смогла забрать дочку. Повздыхав о её судьбе, бабушка стала воспитывать малышку сама, как родную. Имени ребёнка мать в спешке не назвала, и Чернава назвала приёмыша Цветанкой.


Платья и юбки Цветанка носила в раннем детстве, да и то – по настоянию бабушки. Научившись немного шить, она сама сшила себе портки и рубаху: в них было сподручнее предаваться уличным забавам вместе со знакомыми ребятами. В сущности своей Цветанка всегда была мальчишкой-сорванцом, а девичья доля её не привлекала; ей нравилось бегать, прыгать, лазать, драться. Бабулю она любила, но росла сущим неслухом и в конце концов прибилась к шайке вора Ярилко. А случилось это так.


Бабушкино наставление о том, что брать чужое – плохо, она воспринимала по-своему: отнимать последнее у своего брата-бедняка она считала низостью, а вот заставить бесящегося с жиру богача «поделиться» добром расценивала как дело не только позволительное, но и праведное, благородное. А что? Разве это справедливо, когда одни люди благоденствуют, не зная, куда деть свои богатства, а у других и сменной одёжи-то нет? Да взять хотя бы яблоки в садах… Крупные, румяные, они так и дразнили, заставляя нищих уличных ребят глотать слюну. В очередной раз проходя мимо купеческого сада со своими приятелями Первушей, Тюрей и Ратайкой по прозвищу Бздун, Цветанка подумала: хватит им подбирать объедки с земли, хватит сосать гниль да падалицу, пора вкусить лучших яблочек с самой высокой ветки.


«А ну-ка, подсадите меня, – велела она мальчишкам. – Сейчас я нам вон тех яблок добуду».


«Ты что, Заяц! – зашипел конопатый и светло-русый Тюря. – Схватят нас… Либо кнутами засекут, либо в колодки закуют. Эти богачи – зело лютые, они за одно яблоко и жизни нашей не пожалеют».


Уже тогда Цветанка за свои быстрые ноги прозывалась Зайцем, а о том, что она девочка, будущая воровка от ребят сперва скрывала; когда же правда всё-таки всплыла, то кулаками, отвагой и ловкостью доказала она своё право считаться равной – помогла друзьям отбиться от старших мальчишек с соседней улицы. Её уважали и считались с ней, а те немногие, кто знал правду, помалкивали. Волосы свои она с радостью обрезала бы, но бабушка-ведунья застращала её: «Волосы для нас что для птиц крылья, для деревьев – листва, а для неба – звёзды. Обрежешь – беды не миновать!» Суеверная Цветанка вняла этому наставлению и не спешила расставаться с косой, которую старательно убирала под великоватую ей шапку.


«Несдобровать нам! Пойдёмте-ка лучше своею дорогой», – предложил Тюря.


Цветанка уже хотела открыть рот, чтобы язвительно ответить трусоватому другу, как вдруг за забором послышался высокий, светлый и чистый, как родничок, голос, певший песню «Ой, соловушка, не буди ты на заре». От его звука сердце Цветанки вдруг стукнуло, а в животе всё сжалось в непонятной сладкой тоске. Незнакомое чувство лёгкой пташкой село на плечо, защекотало под ложечкой, и ей нестерпимо захотелось посмотреть на певицу. Уже неважны стали яблоки: желание заглянуть в прекрасный сад затмило и голод, и жажду, и все остальные нужды. Чудо чудное, диво дивное – этот голосок! Медвяной росой ложился он на душу, ласкал её нежным пёрышком утренней птички-певуньи… Должно быть, и обладательница его была ему под стать. Впрочем, об этих своих мыслях Цветанка не обмолвилась друзьям ни единым словом.


«Стой, – опять зашипел Тюря. – Там есть кто-то! А ну, ребята, дёру!»


«Трус, – презрительно хмыкнула Цветанка. – Обождём, пока уйдёт. Не вечно же она там петь будет. Яблочки-то – гляди, какие! Может, вовек таких больше не попробуешь».


Над ними висели огромные золотые плоды с румяными боками – вероятно, такие вкусные, что язык проглотить можно. Но Тюря боялся.


«Попадёмся – можем больше никогда ничего в жизни не отведать», – проворчал он.


Однако у остальных товарищей соблазн полакомиться купеческим яблочком возобладал над осторожностью, и они вызвались помочь Цветанке как самой лёгкой, вёрткой и ловкой из них. Голос за забором стих – к её тайному сожалению, и они, выждав на всякий случай ещё немного, принялись за дело. Первуша забрался на спину круглолицему и темноволосому Ратайке, на него вскарабкался Тюря, а Цветанка невесомой белкой взлетела на его плечи. Живая башня пошатнулась немного, но Цветанка успела ухватиться за верхний край забора, и ребята кое-как устояли. Правда, раздался один из звуков, за которые Ратайка и получил своё прозвище: от плохой еды у него всё время пучило живот.


«А ну, тихо там», – грозно зашептала Цветанка.


«Давай скорее, а то тяжко», – прокряхтел Ратайка.


Заветные яблоки были уже совсем близко и манили своими гладкими, блестящими боками, в которые так и хотелось смачно впиться зубами. Подтянувшись, Цветанка перекинула ногу через забор и ухватилась за ветку. Спелые плоды со стуком посыпались наземь от сотрясения, а одно весьма чувствительно стукнуло Цветанку по макушке – только шапка смягчила удар. Зашипев от боли, Цветанка, впрочем, не стала медлить и затрясла дерево что было сил. Часть яблок падала на улицу, часть – в сад, а под деревом стояла богато одетая девочка с тёмной косой, перекинутой на грудь и спускавшейся ниже пояса. Заслоняясь рукой от падающих плодов, она смотрела на воришку во все свои карие с вишнёвым оттенком глаза. Ресницы её поражали своей длиной и густотой: Цветанке даже свысока было видно, как они прекрасны – будто щёточки из собольего меха. Нутро Цветанки сначала заполнилось щекотным теплом, а потом сладко стиснулось в жадном желании прильнуть ртом к испуганно приоткрытым губкам: это было привлекательнее, чем предвкушение самого лучшего из яблок, в изобилии висевших на ветках совсем рядом. Откуда это в ней? Цветанка сама не знала толком. До сих пор, когда она видела целующиеся парочки, она лишь глупо хихикала в кулак, как и её приятели, а сейчас сама была не прочь попробовать. Но вот странность: поцеловать ей хотелось не парня, а девочку. Вот эту.


Девочка, однако, не торопилась поднимать крик при виде воришки и звать на помощь, хотя в доме, наверное, находилось немало слуг. В тёплой глубине её глаз не было ни страха, ни вражды – только любопытство и волнение. Забор внезапно исчез из-под Цветанки, и она с воплем повисла на яблоневой ветке, болтая ногами и стараясь подтянуться. Девочка с пушистыми ресницами сначала испуганно вскрикнула, но потом, увидев, что воришка держится цепко и не намерен падать, рассмеялась. Но веселье было недолгим: появился бородатый дядька в зелёном кафтане и стал пытаться сбить Цветанку метлой.


«Ах ты, стервец! Ужо я тебя!»


От метлы толку не было. Выбежали ещё несколько слуг и служанок, и поднялся гвалт, от которого уши закладывало. Девочку увела в дом нянька, а дядька, скинув кафтан наземь и засучив рукава рубахи, принялся карабкаться на яблоню, что с сытым пузцом ему оказалось весьма непросто осуществить. Ценой превеликих усилий ему удалось пока добраться лишь до самой первой ветки, но сдаваться он, похоже, не собирался. Дерево тряслось, яблоки со стуком сыпались… В отчаянии озираясь, Цветанка увидела, как приятели с полными подолами ядрёных плодов драпали по улице прочь – только пятки сверкали. Трусы и предатели!


«Держи его, Гордята, держи! – покрикивали пузатому дядьке снизу. – Не дай уйти гадёнышу! Ишь, повадились за яблочками, наглецы!»


Что делать? Спрыгнуть с такой верхотуры на улицу? Этак и насмерть расшибиться можно или калекой стать…


«Что, малой, влопался? [1] – раздалось вдруг снизу. – Ну, держись. Сейчас…»


У забора стоял высокий, румяный и ладный молодец в яркой синей рубашке и добротных сафьяновых сапогах с кисточками – конопатый, с нахальным прищуром холодных светлых глаз и в лихо заломленной набекрень шапке. Кинув надкусанное яблоко и подобрав камень, он птицей взлетел на забор. Ухватившись за ветку и шатко держа равновесие, он встал в полный рост и запустил камнем в дядьку. Бросок был меток: охнув, Гордята шмякнулся под яблоней в траву.


«Давай!» – крикнул нежданный спаситель Цветанке.


Уцепившись за протянутую руку, та отпустила ветку и повисла на заборе, а в следующее мгновение оба соскочили на землю – по другую сторону ограды.


«Драпаем», – коротко сказал парень, подмигнув.


Это Цветанка умела, и вскоре они оказались на другом конце города, запыхавшиеся, но свободные.


«Как тебя звать?» – спросил парень.


«Зайцем, – ответила Цветанка. – Благодарю тебя…»


Спасителя звали Ярилко, а промышлял он воровским ремеслом. Была в нём бесшабашная, лихая удаль, а в цепком, оценивающем взгляде – ни капли тепла. Производил он впечатление человека опасного и готового на всё, но что-то в нём всё же привлекло Цветанку – наверное, сила и уверенность в своём успехе. Порасспросив её о житье-бытье и изучив её руки, Ярилко сказал:


«Вижу, ты малый не промах. Руки у тебя – в самый раз. Такие, какие и нужны в нашем деле. Дыбай за мной, покажу кое-что».


Они затесались в базарную толпу. Велев Цветанке внимательно наблюдать, Ярилко у неё на глазах подрезал три кошелька. Делал он это искусно, так что жертвы ничего не успевали почуять, а когда замечали, было уже слишком поздно.


«Видал, как надо по водопаду плавать [2]? – подмигнул Ярилко. – Ну, пробуй сам. Тут клёв знатный».


У Цветанки пересохло во рту, а под коленями засела противная дрожь. Легко сказать – «пробуй», ведь в случае провала её схватят! А деньги – не яблоки, плетьми за это не отделаешься.


«Я не смогу так», – пробормотала она.


«Не попробуешь – не научишься», – усмехнулся Ярилко.


Теребя ожерелье-оберег, прицепленное к верёвке, которая поддерживала её портки, Цветанка думала: «Если бы можно было стать невидимкой!» А красный янтарь под её пальцами вдруг разогрелся, будто целый день пролежал на палящем солнце.


«А если поймают?» – всё ещё колебалась девочка.


«Значит, постарайся ног не замочить [3], – ответил Ярилко и добавил, двинув бровью: – У тебя одна попытка: в этом деле либо пан, либо пропал».


Ещё раз погладив ожерелье, Цветанка облюбовала себе жертву – на вид вполне зажиточного человека с окладистой бородой, в тёмно-зелёном опашне с оторочкой из собольего меха. Он важно шествовал между торговыми рядами под руку с расфуфыренной в пух и прах, набелённой и нарумяненной женой с неестественно чёрными, накрашенными бровями. По всему было видно: может, и не столько за покупками вышли эти люди, сколько для того, чтобы «себя показать», похвастать своим богатством. Нравилось им, когда простой люд перед ними почтительно расступался, а завистливо-восхищённые взгляды окружающих ласкали их тщеславие. Подивившись их заносчивому виду, Цветанка про себя презрительно хмыкнула. Похоже, слишком много они о себе возомнили… Настало время чуть-чуть уменьшить их благосостояние. Для них – не великий убыток, а ей с бабулей хватит тех денег надолго.


Быть может, в матушкином ожерелье и правда есть какая-то сила? Ведь не зря бабушка Чернава наказывала Цветанке никогда с ним не расставаться! Сжав в кулаке янтарные бусы, Цветанка молила оберег помочь ей – чтобы никто её не приметил. Собравшись с духом, она поймала выжидательно-ободряющий взгляд Ярилко и нырнула в толпу, постепенно приближаясь к выбранной паре. На неё, маленькую и невзрачно одетую, никто не обращал внимание.


Вот жена остановилась у прилавка с коврами, любуясь узорами, а муж откровенно скучал, но старался не подавать виду. Сердце Цветанки трепыхалось пойманным зайцем, когда она подбиралась к богачам; она держалась за ожерелье, про себя повторяя: «Помоги, помоги!» Кошелёк висел на поясе мужчины, чуть прикрытый полой опашня, и всё, что нужно было сделать – это сжать его одной рукой, а другой перерезать ремешок. А б