Мэри Лондон «Убийство из суеверия»

Глава 1

Тем октябрьским утром сэр Малькольм Айвори ощущал себя вполне счастливым. День обещал быть спокойным, и сэр Малькольм решил провести его дома — в роскошном особняке, который унаследовал от своих родителей тридцать лет тому назад. Несмотря на прошедшие годы, он с некоторой грустью вспоминал своего отца, сэра Филипа, знаменитого антиквара, превратившего имение Фалькон в настоящий музей; вспоминал и матушку, восхитительную Мэри, — хотя она давно умерла, душа ее определенно витала в стенах этого дома и поныне.

Быть может, все дело в постоянно ощутимом присутствии нежного призрака? Как бы то ни было, сэр Малькольм так никогда и не женился. А может, причиной тому полная странствий молодость, исчерпавшая всю его страсть к прекрасному полу? С неизменным волнением вспоминал он прелестную Кувшинку, с которой судьба свела его в Гонконге, и Шапарту, которую любил в Дели; но самый глубокий след в его сердце оставила Звездочка. Что-то сталось с нею в жестоком вихре японо-китайской войны?[1]

Сэр Малькольм оторвался от воспоминаний. Хотя он и не любил им предаваться, они, однако же, всякий раз захватывали его, стоило только отвлечься от занятий, составлявших его истинную страсть, — орхидей, шахмат, редких книг и, самое главное, полицейских дознаний, позволявших ему оттачивать дедуктивные таланты. Скотланд-Ярду случалось прибегать к ним не раз, и сэр Малькольм этим очень гордился. Поиск истины увлекал его не меньше, чем психологический анализ, особенно в сложных, запутанных делах, где все было связано зыбкими, едва зримыми нитями и где коварные ловушки подстерегали чуть ли не на каждом шагу.

— Господин Малькольм звонил?

Вэнь Чжан, слуга-китаец, только что зашел на веранду, откуда открывался дивный вид на парк, отлого спускавшийся к озеру Тайберн.

— Да, дружище. Приготовьте-ка чаю. А заодно попросите госпожу Пиквик достать мой старый жакет, и пусть принесет его сюда. Я собираюсь в библиотеку — приведу там все в порядок.

Вэнь Чжан поклонился и вышел так же неслышно, как и вошел. Несколько лет назад сэр Малькольм вызволил китайца из цепких лап полиции, несправедливо обвинявшей его в убийстве бывшего хозяина. Китаец был ему благодарен за это по гроб жизни и служил с беззаветной преданностью.

— Что я слышу! — Это сказала Доротея Пиквик, в гневе ворвавшись в комнату.

Когда-то ее, совсем юную сироту, приютил сэр Филип — с тех пор, вот уже почти полвека, она служила экономкой в имении Фалькон. Сэр Малькольм вырос у нее на руках, и потому она позволяла себе выплескивать при нем свое недовольство по всякому поводу. Зато сердце у нее было просто золотое, и благородный сыщик относился к вспышкам ее дурного настроения с неизменным юмором.

— Что случилось, дорогая Доротея?

— То, что вам с чего-то вдруг взбрело облачаться в жакет, от которого остались одни лохмотья! Вы не надевали его вот уже лет десять! Это недостойно вас, сэр Малькольм!

— Знаю-знаю, но неужели нужно непременно надевать смокинг, чтобы сражаться с библиотечной пылью?

Госпожа Пиквик не на шутку обиделась:

— С какой такой пылью?! Как вам должно быть известно, сэр Малькольм, я требую от прислуги, чтобы пыль вытирали каждую неделю! Хотя там, куда вы так любите ходить, пыли, понятно, больше, чем в этом доме.

Она так и не смирилась с тем, что сэр Малькольм бывает в Скотланд-Ярде. По ее разумению, раз полиция якшается с ворами да жуликами, значит, она ничуть не лучше их. Ее возмущало, что потомок рода Айвори тратит время и самое жизнь на борьбу с преступностью. К счастью, в этот раз неприятных объяснений не получилось: на веранде снова появился Вэнь Чжан с чаем.

— Господин Малькольм желает пить чай здесь или в библиотеке?

— Поставьте сюда, — велела госпожа Пиквик. — В библиотеке слишком пыльно.

И на этой сердитой ноте она ушла.

— В мире вообще много пыли, — философски заметил китаец. — Учитель Кун[2] говорить: «Око наше та же пыль».

— Не он ли, кстати, говорил еще, что «нет пыли на Пути»?

— Господин Малькольм очень мудрый.

— Я всего лишь внимательный читатель и все запоминаю, дорогой Чжан.

Тут в приоткрытой двери появилась голова госпожи Пиквик: лицо у старушки экономки было раскрасневшееся.

— Сэр Малькольм, вас там просят…

— К телефону?

— Нет, к дверям. Совсем совесть потеряли! Какой-то странный тип…

— Он представился?

— Профессор Мартин Бадминтон, что-то вроде того…

— Даллингтон! — воскликнул сэр Малькольм. — Бог ты мой, что ему вдруг понадобилось? Интересно! Он человек благовоспитанный и не явился бы вот так, без предупреждения…

Профессор Мартин Даллингтон состоял в том же клубе, что и сэр Малькольм, — в знаменитом Клубе графоманов, где собирались самые знатные библиофилы в Англии. Он был известным этнологом и всю жизнь изучал нравы и обычаи первобытных племен, а после смерти своей супруги, тому уж лет десять, ударился в оккультизм и магию. Это он опубликовал сравнительный труд, основанный на самых доподлинных сведениях о шаманских обрядах монголов, бразильских индейцев и гаитян. Сэр Малькольм с удовольствием беседовал с ним в баре клуба, и не столько потому, что интересовался этими вопросами, сколько потому, что его всегда увлекали вещи не совсем обычные.

— Я приму его. Пусть войдет.

Через мгновение-другое появился профессор. Это был долговязый мужчина лет пятидесяти во всем черном, с желтым угловатым лицом и с черными как смоль волосами. Хотя наружность у него была и не очень привлекательная, однако живой, умный взгляд с лихвой возмещал его физические недостатки, в том числе слишком длинный нос и загнутый крючком подбородок. В столь великолепном доме нежданный гость ощущал явное смущение.

— Ах, сэр Малькольм, прошу простить меня за неожиданное появление. Сказать по чести, я проходил мимо по самой что ни на есть чистой случайности, что со мной, признаться, бывает довольно редко, и вдруг оказался прямо у вашего особняка, и тут подумал… Сегодня же у нас пятница, тринадцатое, удачный день. О, видите ли, я поступил опрометчиво и чувствую себя неловко.

— Полноте! Я всегда рад вас видеть. К тому же день у меня сегодня совершенно свободный.

Профессору как будто стало легче:

— Тем лучше… Насколько мне известно, вы человек занятой. И, сказать по чести, я ни за что бы не позволил себе злоупотребить вашим любезным приглашением без повода. К сожалению, порой я бываю назойлив…

Сэр Малькольм предложил ему сесть. Профессор воспользовался предложением с оглядкой, словно и правда чувствовал себя не совсем уютно.

— Я как раз собирался выпить дарджилинга. Вам налить?

— О, если можно, не откажусь. Должен сказать… Ну да ладно, у вас здесь все так величественно… Да и сам дом стоит хорошо. Флюиды, знаете ли…

— Дом перешел ко мне по наследству, и тут уж никакой моей заслуги нет.

— Позвольте, однако, вас поздравить. Хороший вкус нынче утрачивается… и потом, этот магнетизм, в смысле наука, не правда ли? Ах, ну да, наши с вами беседы в клубе позволяют мне думать, что мои труды вызывают у вас определенный интерес…

— Совершенно верно.

Профессор вроде бы успокоился и вытянул свои длинные ноги.

— И раз уж ноги сами привели меня сюда, я позволю себе предположить… Словом, как вы, верно, помните, в библиотеке вашего батюшки есть некий труд… И мне, чтобы довести до конца одну работу, которую я почти закончил, он нужен как воздух, тем паче что его нет даже в Британской библиотеке…

— Вы, должно быть, имеете в виду книгу Уоллиса о лапландцах, о которой я говорил вам на прошлой неделе?

— Совершенно верно! Дорогой друг, проходя мимо вашего дома, я вдруг подумал, не будет ли сэр Малькольм столь любезен одолжить мне эту самую книгу на пару-тройку дней? Мысль неподобающая и достойная порицания, согласен, но вы же хорошо знаете нашего брата-исследователя… Потом, сегодня благоприятный день. Да и велению звезд надобно повиноваться, верно?

Сэр Малькольм рассмеялся. Такой словесный водоворот вокруг простейшей просьбы одолжить какую-то книгу, пусть и редкую, развеселил его на славу. Обратись к нему с той же просьбой кто-нибудь другой, он действительно счел бы ее неподобающей и досадной, но страсть Даллингтона была ему хорошо известна. Этнологу пришлось побороть свою робость, чтобы решиться на подобный шаг.

— С чего же это вдруг вы заинтересовались лапландцами? — осведомился хозяин дома.

— Все из-за магии… Насколько мне известно, Уоллис описывает в своем труде весьма своеобычные церемонии, в частности ритуалы смерти и воскрешения, а они, вероятно, в чем-то схожи с аналогичными обрядами американских индейцев.

— Об этом же писал и Фрейзер,[3] не так ли?

— Так, только Уоллис сам был в Лапландии и участвовал в обрядах. А лучше прямого свидетельства ничего не бывает, верно?

Когда Вэнь Чжан взялся разливать чай, сэр Малькольм поднялся.

— Извините, я оставлю вас на минуту. Пойду, схожу за книгой и охотно дам ее вам на время.

Даллингтон, казалось, был на седьмом небе, и даже когда сэр Малькольм ушел, он продолжал рассыпаться в благодарностях. Затем, отпив глоток дарджилинга и воспользовавшись отсутствием хозяина дома, он тоже встал и принялся разглядывать гобелены Уильяма Морриса, которые украшали заднюю стену веранды. Особенно долго он рассматривал сцену убийства Цезаря.

Глава 2

Близился конец октября. Пошли дожди. Позавтракав, сэр Малькольм удобно расположился в библиотеке в кресле-качалке и начал было читать книгу Дэвидсона о приложении математики к игре в шахматы, как вдруг Вэнь Чжан сообщил ему, что звонят из Скотланд-Ярда. На проводе был старший инспектор Дуглас Форбс.

— Алло, сэр Малькольм… Извините за ранний звонок, но у нас тут убийство, притом, должен заметить, довольно странное…

— Браво! А то я уже начал ржаветь. Так что там у вас?

— Вот что, сэр, вы знаете такого Кевина Адамса?

— Это имя мне ни о чем не говорит.

— Повторяю: Кевин Адамс.

— Да-да, я понял. Ну, так что же?

— Гм, сэр Малькольм, от вас у меня нет секретов, ведь так?

— Послушайте, Дуглас, я ничего не понимаю. Что, в самом деле, происходит?

— Так вот, этого самого Кевина Адамса сегодня ночью убили, причем самым невероятным образом.

Дуглас Форбс был образцовым старшим офицером Скотланд-Ярда — педантичным, опытным и упорным, хотя проницательности ему порой недоставало. Как только дело принимало сложный оборот, он снимал трубку и звонил своему старому другу Айвори. К тому же, как говорили злые языки, своим продвижением по службе Форбс был обязан этому аристократу, с которым судьба свела его в те далекие времена, когда их обоих отправили в Трансвааль. Молодой офицер Айвори спас тогда рядового Форбса от верной смерти, когда тот угодил в засаду, устроенную воинами из племени бамбала. Те обстоятельства и соединили двух молодых людей. А чуть погодя сэр Малькольм благодаря своим связям помог Форбсу поступить в центр расследований Большого Лондона, и там, продвигаясь год за годом вверх по служебной лестнице, он, в конце концов, занял свой нынешний пост.

— Дуглас, вы, кажется, взволнованы. Что же такого невероятного в этом преступлении?

— Того парня, Кевина Адамса, убили ударом остроги прямо в сердце. А кроме того, с телом его сотворили что-то невообразимое — такое только в балагане и увидишь… Я хочу сказать, острога обмазана какой-то сальной дрянью, то ли маслом, то ли жиром. На одном ее конце торчит перо.

На груди трупа — лепестки цветов, кажется роз. Рядом с ним — дощечка с какими-то таинственными знаками. Потом, эта штуковина…

— Какая штуковина, Дуглас?

Старший инспектор на мгновение замолчал. В трубке слышалось только его прерывистое дыхание. Наконец он проговорил:

— Сэр, как раз поэтому я и звоню… Вы же мне друг и сами знаете, как я вас уважаю, как доверяю… Еще раз прошу, сэр Малькольм, скажите честно, какие у вас были отношения с этим Кевином Адамсом?

— Да никаких, Дуглас! Я же сказал! Не знаю я никого с таким именем.

— А как насчет книги «Магические обряды лапландских племен» какого-то Уоллиса? Это название вам что-нибудь говорит?

Тут сэр Малькольм в изумлении воскликнул:

— Ну да, конечно! Книга эта редкая, я одолжил ее на днях одному знакомому…

— Как его зовут?

— Мартин Даллингтон, он профессор, известный ученый, состоит в Клубе графоманов… Но как вы узнали, что это моя книга