Алекс Д.
ЦЕЛОГО МИРА МАЛО…

Меня зовут Влад Орлов, мне тридцать четыре года. Я дважды вдовец. И не смотря на столь печальные факты биографии, я тот, кого многие назовут баловнем судьбы. А что могу поведать о себе я сам?

Богат, пользуюсь успехом у противоположного пола, умен, и уверен в себе. Но…. Иногда мне кажется, что меня уже нет…..

«Я внезапно остановился, наблюдая, как точеная фигурка девушки движется к подъезду, как две капли воды, похожему на тот, в котором вырос я. А, может, мы не такие разные? И в том, что я растерял в суете жизни настоящие ценности и веру в прекрасное, виноват только я сам. Можно ли вернуть то, что потеряно, пропито в кабаках, оставлено в чужих спальнях, забыть тех, чьим домом давно стало кладбище, и начать сначала? Есть ли шанс для такого, как я? А если есть, то какова цена? Простите, но иначе я не умею. Даже счастье имеет свою цену, как все в этом мире. Вопрос в том, кто будет платить по счетам?»

«… что пользы человеку приобрести весь мир, если

Он теряет… как дальше? Да: если он теряет собственную душу?»

О.Уайльд «Портрет Дориана Грея».

— Есть ли предел человеческим желаниям?

— Нет! Если человеку дать все, что он хочет, то он захочет и то, чего не хотел.

Армянское радио.
1996 год. Ярославль.

— Ты снова здесь, сестра. О чем ты пришла просить меня?

— Великий учитель, я уже много лет служу тебе. Ты научил меня видеть мир глазами свободной птицы. Ты помог обрести гармонию и силу, поделился вечными древними знаниями. Но я еще не достигла уровня, на котором могу обратиться с просьбой к высшему разуму, управляющему и направляющему все сущее.

— Имеда, сестра, я должен признать, что ты действительно способная ученица, отмеченная для великих дел, но тебя слишком держат человеческие страсти и желания. Однако я согласен выслушать твою просьбу, и быть может, выполнение ее поможет тебе высвободить скрытый потенциал твоего внутреннего зрения. Освободить из оков людских страстей особенную душу и направить преданную последовательницу нашего учения — вот мое истинное желание и долг.

— Мой разум чист и ясен, Агерад. Но сердце отравлено ядом смертного чувства.

— Я знаю, о каком чувстве ты говоришь! Ты хочешь, чтобы я своей силой и властью изменил судьбу твоего избранника, вмешался в его земной путь? Знаешь ли ты, какие последствия понесет насильственное влияние на волю того, чье имя бьется в твоем сердце.

— Я знаю, учитель. Я не прошу сделать его моим рабом. Мне не нужна любовь, вызванная внушением, и не желаю, чтобы его коснулось проклятие.

— Тогда что ты хочешь от меня, Имеда?

— Я не могу излечиться от пагубного воздействия любви, Агерад. Никакая магия не излечит меня. Но я готова смириться с болью и одиночеством, если он получит все, чего жаждет. Любое желание, власть, сила, богатство, женщины, каждая прихоть…. А я буду спокойна тем, что моя любовь позволяет ему обрести желаемое.

— Сестра моя, ты коварна, как многие женщины. Но ты еще и опасна, так как обладаешь тайными знаниями. Сделать избранника рабом твоих собственных желаний стало бы для него меньшим злом. То, о чем ты просишь, не благо, а наказание. Человеку не свойственно пресыщение, и он точно не отблагодарит тебя за щедрость. Полчая от жизни все, чего жаждет тщеславия и эгоизм, очень легко стать чудовищем. Понимаешь ли ты это, Имеда?

— Я знаю, учитель. Прошу сделай это для меня.

— Изменить цикл, перечертить линии судеб, исправить предназначение. Это сложная задача даже для меня. И она требует постоянной поддержки, новых и новых ритуалов. Стоит пропустить хотя бы один, и он потеряется в лабиринтах собственных иллюзий. Человек без судьбы, кукла колдуна. Ты готова обречь его на подобное существование?

— Да, Агерад, я готова.

— Ты знаешь, что для этого нужно: волосы, личные вещи и горсть земли, которой касаются его ступни. Любое желание твоего избранника будет исполняться. Любое. Но он никогда не должен узнать о тайных ритуалах и воздействии, оказанном на его судьбу.

— Как скажете, учитель. Я обещаю, что отныне буду выполнять все, что вы пожелаете.


— Глава 1

«Пить добрые вина, обжираться утонченными яствами, жить с красивыми женщинами, спать в самых мягких постелях; а все остальное — суета.»

Дени Дидро, «Племянник Рамо».
2010 год. Ярославль

Промозглый, мокрый и пахнущий увядающим летом день никак не хотел кончаться. Серое безрадостное небо грозило упасть на землю и накрыть этот грешный мир своей сырой массой. Давно пора…. Земля слишком устала от разрушительной деятельности человека, и однажды природа скинет с лица земли самое вредное и неугомонное творение Господа — нас с вами, друзья. Но вернемся к этой теме лет через двадцать, пока мне рано думать о вечном, глубоком, возвышенном…

Промозглый день медленно перетекал в такой же тоскливый вечер. С неба падала вода, превращая маленькие лужицы на тротуарах и богатых выбоинами ярославских дорогах в целые реки грязи и песка. Хочется вспомнить оптимистические стихи Тютчева об осени. Как там у него…

   «Есть в светлости осенних вечеров
   Умильная таинственная светлость
   Зловещий блеск и пестрота дерев,
   Багряных листьев томный, легкий шелест.»

Хочется вспомнить и угрюмо усмехнуться в воротник пальто. Наверно, я не поэт. Потому что с этой порой у меня ассоциируются только проливные дожди, душевное опустошение, упадок физических сил и частые визиты в автомойку. Еще хочется залезть под теплое одеяло, выпив предварительно сто грамм, и спать, спать…. А потом, тупо глядеть телевизор, так же из-под одеяла. Я знаю, что это состояние пройдет, и, может быть, даже завтра. Кто знает, вдруг утром я встану с нужной ноги, и почувствую себя, как наивный любитель природы Тютчев, чьи стихи так часто я учил в школе. Жаль только, что живу я не в Питере или Москве. Хотя какая по большому счету разница. Время года, город, дождь или солнце — все это не так важно. Состояние души, и настроение все-таки зависят от нас самих. И если мне сейчас так тошно и мерзко, то в какой-то мере, это моя вина. Внешние обстоятельства имеют на нас определенное неуловимое воздействие, вносят свою лепту, тормозят или, наоборот, дают толчок к новым или старым телодвижениям, и все же… все же мы управляем собой сами. По крайней мере, я где-то вычитал, что так должно быть. Встаешь утром, смотришь в зеркало и говоришь: «Жизнь прекрасна. Какой сегодня хороший день. Какой замечательный я, и как меня все любят, а уж как я всех люблю.» Смешно. Но кому-то, говорят, помогает. Не мне. Я слишком самонадеян, упрям и врать самому себе не умею. Врать другим — это, пожалуйста, но себе…. Перебор. Так можно и запутаться. Да? Или нет? Ну, вот, уже запутался.

Я иду себе по тротуару, никого не трогаю, не на кого не смотрю, и мне не стыдно признаться себе, что я абсолютно равнодушный пустой человек, которому плевать на все и вся. Ну как я могу сказать, что я люблю всех, и все любят меня? И меня совсем не смущает эта правда обо мне. Было бы куда хуже носить личину искренности и жизнелюбия, кривляясь втихомолку и страдая от раздвоения личности. Я так не умею. Ленивый, пресыщенный, злой, уставший. У меня уже все было. И ждать чуда неоткуда, и незачем. А мне всего тридцать четыре года, а уже такие мысли. Может, это от одиночества? Только вот одиноким я себя не чувствую. Уточню, одиночество для меня, скорее, благодать, чем тяжкое бремя. Вокруг моего раздутого эго всегда было слишком много всего: коллег, друзей, женщин, дальних и близких бывших родственников, чужих проблем, бабских сплетен, серьезных мужских разговоров, взлетов, падений, продвижений по карьерной лестнице, зависти, злости, отвращения, коротких вспышек безумного счастья и дикого веселья, мимолетных увлечений и горьких разочарований. Я могу вести этот список до бесконечности, и у каждого он примерно такой же, с небольшими отклонениями и расхождениями. Да, что я все философствую… В общем-то, я человек приземленный, не склонный к самоанализу. Просто нашло что-то. И именно сегодня.

Я смотрю на пестрящий рекламными вывесками торговый центр, и думаю о том, что ни разу не заходил внутрь, хотя очень часто бываю здесь. Здесь — это напротив от театра имени Волкова. В прошлом году его очередной раз отреставрировали, и этот шедевр архитектуры и творчества стал выглядеть довольно сносно, но только снаружи. Я уже говорил, что не поэт, но я еще и не театрал, хотя очень часто посещаю премьеры и спектакли столичных актеров. Женщины уж больно любят изобразить из себя этаких кисейных романтичных интеллигентных барышень, вот и приходиться таскать их по театрам, кино, выставкам. И почему они думают, что на мужчин можно произвести впечатление утонченностью натуры и любовью к искусству? Мне вот плевать, отличает ли она Баха от Моцарта и Паганини от… не знаю кого, потому что сам в этом ни гу-гу. Больше всего меня раздражало, когда моя первая жена, дымя сигаретой, и накачиваясь спиртными коктейлями, заплетающимся голосом читала мне отрывки из Шекспира. Мне иногда казалось, что она специально заучивает их пред нашими свиданиями. Потом, когда мы поженились, подобных проявлений ее страсти к искусству не наблюдалось. Странно, что я, вообще, женился на ней. Хотя…. Она была чертовски хороша в свои двадцать. Высокая, стройная, словно сошедшая с обложки журнала, в коротенькой норковой шубке с копной белокурых от природы кудряшек и раскосыми зелеными глазами-линзами, которые только начинали входить в моду. На ней почти не было юбки, но зато были длиннющие блестяще-черные сапоги. Именно такой я увидел ее в первый раз, и именно здесь, у театра. Она выскочила из своего красного Мерседеса, и наткнулась на меня, и чуть не снесла с ног. Шел мокрый снег, и она, закрывая ладошкой глаза, чтобы сырые хлопья не повредили искусный макияж, просто меня не заметила. Я стоял, среди таких же молодых провинциальных парней, ждущих своих дам сердца, которые по причинам, понятным только им самим, постоянно опаздывали. На мне тогда было серое бедненькое пальто, и осенние ботинки, и чувствовал я себя менее гадко, чем сейчас, чинно бредущий по тротуару в дорогом отороченном норкой кожаном пальто и фирменных ботинках за триста евро. Роза в моей руке уже порядком измучилась в ожидании своей будущей обладательницы и начала преждевременно увядать. Я увидел это чудо природы, выскользнувшее из дорогого авто, и думал, что не видел никогда ничего восхитительней и благополучнее. Теперь сложно сказать, что произвело на меня большее впечатление — она сама, ее шуба, блестящие ботфорты или «мерс» последней модели, но глаза Лины — моей будущей жены, я разглядел только на третьем свидании, хотя считал себя безумно влюбленным. Так сложилось, что в тот роковой вечер, моя девушка так и не пришла (а, может, и пришла, да меня не нашла), и роза перекочевала в унизанные золотыми кольцами хрупкие пальцы свалившейся на меня девушки. Она пыталась извиняться за неуклюжесть, но заинтересованный блеск ее глаз, сказал мне, что ей совсем не жаль. Мы ушли после антракта, отправились в кафе, где она впервые прочитала мне отрывок из Шекспира. Потом она напилась, и устроила танцы с задиранием ног, вроде как-кан. Мы смеялись, как полоумные, пока она пьяная везла нас в ее собственную трехкомнатную квартиру на проспекте Ленина. Я был «голодным студентом» института имени Ушинского (мечтал стать журналистом и стал, между прочим), живущим на стипендию и вечерние подработки в магазине, в котором работал отец. Мы жили скромно и пытались называть себя средним классом. Однокомнатная квартира в спальном районе, именуемым в простонародье «Пятерка», двадцать тысяч рублев в месяц на троих человек, тринадцатилетний Жигуленок, да дачный участок без домика где-то за Тутаевом (город такой в Ярославской области). Мама ездила туда раз в три года, но я так до сих пор и не понял зачем. Сейчас бы я спросил, но она умерла двенадцать лет назад от сердечного приступа, а годом ранее папаша разбился насмерть на «Жигуленке». Я все отвлекаюсь, но просто день сегодня такой сентиментальный. Смерть родителей была для меня тяжелой потерей, единственной потерей, которую я переживал всей душой, а потом переживать было нечем.

Вернемся к Лине. Эвелине Денисовой. Переступив порог ее квартиры в первый раз, я сразу поймал себя на мысли, что хочу сбежать по тихой, пока она меня не разглядела более подробно. Мой убогий вид сразу бросится в глаза на фоне роскошной обстановки. Но по какой-то причине не сбежал. Мы пили шампанское, сидя на толстых коврах возле огромного дивана. Она включила музыкальный центр, лазерное освещение, и расстегнула на блузке почти все пуговки. Ее шальная улыбка, пьяный смех, и соблазнительная грудь до сих пор стоят у меня в глазах. Я думал, что люблю ее.

Очень долго думал, что люблю.

Целый год я противостоял родителям Лины, которые были категорически против ее брака с «абсолютным никем», как они выразились. Я упорно твердил им, что всего еще успею добиться в жизни, что я перспективный, молодой и сильный, неглупый…. Лина добавляла, что я при всех этих достоинствах еще и очень чуткий, нежный, сексуальный, энергичный и спортивный, а шепотом добавляла мне на ухо «бесбашенный засранец». Наверно, я и, правда, был таким. Я всегда был весел, оптимистичен, любил шокировать публику нелепым поведением, сыпал шутками, прекрасно двигался на танцполе, занимался спортом. Меня считали душой компании, не сильно задумываясь над тем, а есть эта душа у меня самого. Мне никогда не было скучно и со мной не было скучно. За это Лина и полюбила меня, а потом и ее мама не устояла перед моим неотразимым обаянием, а у отца не осталось выхода. Мы поженились, и через два года я окончил институт. Но до торжественного получения диплома нашу молодую семью полностью содержали родители Лины. Я пытался перевестись на заочное или вечернее обучение, но потребности в дополнительном финансировании не было, и пришлось наступить на горло своей гордыне и продолжить жить на иждивении родственников жены. Я рвался работать и обеспечивать семью, но тесть сказал, что желает дочери нормального семейного счастья, а не долгих ожиданий мужа, который таскает тяжести в магазине вместе со своим отцом, и, когда заветные корочки о полученном высшем образовании оказались в моем кармане, отправил нас в путешествие в Италию, потом во Францию, Англию. В Ярославль мы вернулись только через два месяца. Счастливые, довольные, полные сил и надежд.

Отец Эвелины занимался строительным бизнесом, и, как оказалось, он планировал покинуть Ярославль через лет пять-шесть, после сдачи всех подрядных проектов и перебраться в Москву, масштаб его деятельности это позволял. Он для начала пристроил меня к себе бригадиром, но у меня как-то с этим не задалось, и я просто просиживал штаны и получал баснословную зарплату. Через полгода я скромно намекнул тестю, что планировал, вообще-то стать журналистом, а не строителем, но что Виктор Васильевич, мне ответил пренебрежительной усмешкой. А через несколько дней я понес свою трудовую книжку в крупное местное издательство под названием «Литераком». О моем трудоустройстве позаботился, конечно же, сам Виктор Васильевич. Друзья у него имелись во всех отраслях. Я был страшно благодарен. Меня назначили младшим редактором и даже выделили