Александра Матвеева
Селеста, бедная Селеста…

— Франко оказался ее братом!

Мамин голос повышается в сладком ужасе и врывается в мое сознание. Я с недоумением поднимаю глаза.

— Какой Франко? Чьим братом?

— Селесты…

— А Селеста — это кто? — продолжаю недоумевать я.

— Где ты была?

— Когда?

— Вот только что.

— Как где? Здесь.

— Да? Была здесь и не слышала, как я битый час рассказываю тебе новый сериал.

— Ах, сериал… — с облегчением вздыхаю я.

— Да, сериал. Милая девушка встретила очаровательного юношу.

— И что? — демонстрирую я заинтересованность.

— Они полюбили друг друга.

— Понятно.

— И он оказался ее братом.

— Как это могло быть? Она не всех родственников знает?

— Никого не знает. Он ее брат по отцу. А она росла с матерью.

— Да, неприятно, — сочувствую я незнакомой Селесте. Впрочем, довольно равнодушно.

— Неприятно? — От возмущения мама захлебывается кофе и кашляет. Я терпеливо пережидаю приступ и получаю награду. — У нее будет ребенок. От брата.

— Какой кошмар! — ужасаюсь я и решительно советую: — Надо немедленно делать аборт.

— Обалдела?! — в свою очередь, ужасается мама. — Она же католичка.

— И что теперь будет? — вопрошаю я, на этот раз с неподдельным волнением.

— Не знаю, — легкомысленно отмахивается мама. — Еще только двенадцатая серия. К концу года, думаю, разъяснится.

К концу года. Сейчас июнь, значит, историю Селесты мне придется прослеживать по меньшей мере полгода. Мамино изложение сюжетов мыльных опер много интереснее самих сюжетов. Мне предстоит познакомиться не только с поступками героев, но и с маминой оценкой их поступков, а также их характеров, домыслами и предсказаниями будущего (надо отдать маме должное, чаще всего верными). Безысходность ситуации повергает меня в ужас.

Все еще озадаченная бедами Селесты, я отодвинула тарелку с остатками овсянки (ежеутренний поридж — еще одна блажь мамы) и приступила к кофе.

Мама же к этому времени закончила завтракать и, стоя перед зеркалом, ожесточенно выдирала бигуди из всклоченных волос.

Мне хотелось поделиться с мамой некоторыми соображениями касательно будущего Селесты, но, взглянув на часы, я отказалась от своего желания.

Скорее всего мама охотно включится в дискуссию, бросит собираться и опоздает на работу. За что вечером осыплет меня горой упреков.

Я собрала посуду и сгрузила ее в мойку. Мыть не хотелось, я постояла над раковиной и с очередным вздохом принялась за мытье. Мама сейчас вымыть посуду явно не успеет. Я могу не прийти домой до ее возвращения с работы, и бедную женщину встретит немытая посуда. А меня встретит новый пакет упреков.

— Мам! — прокричала я, закончив с посудой и вытирая руки. — Ты про путевку не забудешь?

— Нет! — тоже прокричала мама. — После обеда съезжу.

Нам с ней предстоит недельный речной круиз, который мы планировали всю зиму.

Натягивая юбку, я почему-то опять вспомнила Селесту и уже совсем решила поделиться возникшей идеей с мамой, наносившей последние штрихи на умело накрашенное лицо. Катька говорит, что мама наиболее талантливый представитель бодиарта из ныне живущих. Ее лицо всегда совершенство, и никогда сегодняшнее не копирует вчерашнее. Каждый день новое оригинальное произведение искусства.

Раздался телефонный звонок, и я обернулась от входной двери.

— Уже идет, — приветливо сказала в трубку мама, заговорщицки мне подмигивая и часто кивая. — Ни пуха ни пера!

— К черту! — буркнула я и покинула квартиру, размышляя, с кем бы из знакомых обсудить проблемы Селесты.


Профессор Кошелев перевернул листок и на чистой стороне старательно выписал условие очередной задачи. Бог весть какой по счету. Экзамен длился около пяти часов. Три из них я провела за столом Кошелева. На данный момент аудиторию покинули все экзаменуемые, кроме меня, и все экзаменаторы, кроме профессора.

С Кошелевым меня связывают (или разделяют) сложные отношения. Начались они полтора года назад, когда профессор заявил, что девушки могут не посещать его занятия, им это без пользы, поскольку девушкам нечего делать на его кафедре из-за нехватки мозгов, а рассчитывать взять его на красоту — бессмысленно. Слова произносились другие, но смысл передан точно. Заявление прозвучало на первой лекции по предмету, простенько именуемому спецкурсом. Этот сквозной предмет значился в учебном расписании три семестра и являлся специальностью группы по диплому. Нечего и говорить, что я воспользовалась разрешением и ни разу не посетила лекций.

Семинары и лабораторные вели другие преподаватели. Я четко следовала учебному графику и использовала возможность получить оценку «автоматом» (кто не знает — это когда оценка выводится по результатам работы в семестре, без экзамена). Таким образом в течение года мне удавалось избегать встреч с профессором Кошелевым.

В текущем семестре он не только читал у нас лекции, но и вел практические занятия. И хотя я с первого раза написала все контрольные и защитила все лабораторные — «автомата» я не дождалась. Впрочем, как никто другой в группе.

Кошелев, поставив запланированные десять неудов, подобрел и смотрел на меня вполне (нет, не благожелательно, но и без обычной брезгливости) нейтрально. Именно так, нейтрально.

Склонив на бочок красиво подстриженную голову, он полюбовался закорючками, которые вывел на листочке и толкнул бумажку по столу в мою сторону. Солнечный луч заиграл на полированных ногтях и в камне именной печатки.

Красивая голова склонилась на другой бок, профессор одобрительно посмотрел на свою руку и, беззвучно отодвинув стул, поднялся. Он прошел от стола к окну и встал спиной к свету, сложив на груди руки и явно красуясь передо мной. Забавно. Выглядел он и впрямь неплохо.

Я перевела взгляд с импозантной фигуры на фигуру геометрическую. Первым делом следовало внимательно прочесть условие задачи и оценить его на достаточность. Я уже отвергла одну задачу, как некорректно сформулированную, и заработала на этом балл. Или полбалла. Оценивал мою деятельность профессор, а что у него в голове, я представить не могла.

На этот раз обошлось без подвоха. И условие, и вопрос поражали четкостью и достаточностью. Но самое главное, я сразу увидела единственное решение и начала быстро писать.

Подобная работа всегда доставляла мне удовольствие — я увлеклась, покрывая листок математическими символами, схемами и рамочками выводов.

— Нет! — вдруг раздалось у меня над ухом, и я вздрогнула.

Холеный палец уткнулся в предпоследнюю строчку моих выкладок. Я вся, погруженная в стройную логику собственных рассуждений, не задумываясь оттолкнула палец и гневно возразила:

— Да. — Подумала и решительно подтвердила: — И только так.

Повисло молчание. Некоторое время мы вместе смотрели на ровные строчки. Потом я притянула листок поближе и начала писать.

— Не надо, — остановил меня Кошелев скучным голосом.

Он обошел стол, сел на свое место и взял раскрытую зачетку, одиноко лежащую на самом краешке. Профессор пролистал зачетку, не перемещая взгляда, нащупал ручку, старательно закорябал, выводя приговор моим знаниям. Я отвернулась, чтобы не видеть, как он испортит мою зачетку. Зачетку, где стояли одни пятерки по всем предметам за все годы учебы.

От обиды хотелось плакать. Я знала предмет и билась на экзамене до последнего. Но что делать, если Кошелев — мизигинист (или мизагенист? Черт его знает. Женоненавистник!)? Он не дал мне ни одного шанса, не захотел признать моих знаний.

Кошелев протянул мне закрытую зачетку. Я взяла ее, невольно коснувшись мягких теплых пальцев, сухо кивнула, не глядя на него, и вышла, стараясь держать спину прямо.

Захлопнув дверь аудитории, я прижалась к ней спиной. Слезы набегали на глаза, я взмахнула головой, стряхивая их.

Коридор представлял собой пустое пространство из конца в конец. Сегодняшние экзамены давно закончились, и студенты разбежались пить пиво. Кто от счастья, кто с горя, а кто просто за компанию.

Но, как оказалось, ушли не все. От колонны в центре коридора отлепилась внушительная фигура. Черные джинсы, черная футболка, литые мускулы, стриженая круглая голова, крепкие челюсти перемалывают неизменную жвачку. Типичный браток.

Встречаю взгляд парня, и впечатление меняется — взгляд умный, насмешливый и требовательный.

— Чего ревешь? — спрашивает парень, в два шага покрывая разделяющее нас расстояние. Забрав из моих вялых пальцев зачетку, он раскрывает ее и, разглядев оценку, весело свистит. — Так ты это от радости? — Он сгребает меня в охапку могучей ручищей и притискивает к не менее могучей груди.

Здоров, чертушка. А был длинненький, тоненький мальчик, смуглый и гибкий, словно лозинка. Увидел меня в самый первый день учебы и прилепился. Так и ходил за мной. Не то дружок, не то подружка. Я быстро привыкла к его присутствию. Он ничему не мешал, ни во что не вмешивался. Просто был.

Однажды, в самом начале второго курса, мы после занятий поехали в парк. Стояли теплые денечки бабьего лета. Мы бездумно бродили по аллеям, изредка перебрасываясь словами, больше молча.

Вдруг из-под куста вывернулись два парня. Пьяные, здоровые, тупые. Один из них протянул руку, пытаясь схватить меня, но промахнулся. Я метнулась в сторону и попала в объятия второго. Он обхватил меня поперек туловища сзади. Я поджала ноги и резко нагнулась вперед, заваливая парня на себя. Чтобы не упасть, он выпустил меня и сделал пару шагов, выравниваясь. В это время на него прыгнул мой спутник. Парень, матерясь, упал на колени. Его дружок прекратил бегать за мной по кругу и бросился на моего спасителя.

Забыв про меня, два здоровых бугая колотили худенького мальчишку. А он, вместо того чтобы уворачиваться от ударов, цеплялся за них, не давая отойти и кричал:

— Алька, беги…

Но я не побежала. Не помня себя, я сорвала с ноги туфлю и кинулась в кучу мужских тел, нанося куда попало удары каблуком. Когда чей-то удар выбил туфлю, я пустила в ход длинные твердые ногти, безжалостно вспарывая лица, шеи, руки. При этом я непрерывно оглушительно визжала.

Схватка длилась недолго и закончилась, когда на мой визг сбежалась вся окрестная милиция. С большим трудом пожилому сержанту удалось оторвать меня от очумевшего парня. Как только парень освободился, его рука змеиным движением скользнула п