Александра Авророва Гадание на кофейной гуще (Флейта Гамлета)

«Или, по-вашему, на мне легче играть, чем на флейте?»

В. Шекспир, «Гамлет».

Я начну с разговора, произошедшего ровно за десять дней до события, столь неожиданно и странно всколыхнувшего мое привычное существование. Нет, я понимаю, что по современным меркам следовало бы начать сразу с трупа, а еще лучше — с нескольких, окровавленных и изрешеченных пулями. Они тут же всех заинтересуют. Я прекрасно отдаю себе в этом отчет, поскольку люблю детективы. Нельзя не посочувствовать, когда читаешь описание пробитой головы или продырявленной груди, кому бы они ни принадлежали. И все-таки… Все-таки самое страшное в мертвом теле не то, каково оно сейчас, а то, что совсем недавно оно было живым. Убийство любого человека представляется ужасным, однако, когда знаешь его характер, его планы, его слабости, наконец, то начинаешь сопереживать ему не только как существу одного с тобой физического строения, но и как, пусть не себе самому, но некоему центру внутреннего мира, почти равнозначного твоему. Убийца уничтожает целый мир, восполнить который невозможно. Впрочем, это, наверное, так очевидно, что не стоило упоминания. Итак, я начну с разговора…

— Когда я думаю обо всем этом, — упавшим голосом закончила Лилька, — мне хочется взять и его убить. Или ее. Я не валяю дурака, честное слово! Я все думаю о них и думаю.

— А перестать не можешь? — безнадежно поинтересовалась я.

— Перестать! — воскликнула моя подруга таким тоном, словно я по меньшей мере потребовала от нее раз и навсегда прекратить процесс дыхания. — Перестать невозможно. Я, когда ложусь вечером в кровать, то думаю о них и думаю, и не могу заснуть. А потом засыпаю, и они мне снятся. А когда просыпаюсь, то начинаю думать ровно с того места, на котором до этого отключилась, представляешь? Может, я с ума сошла, а?

— Влюбленность — форма сумасшествия, — мрачно пробормотала я.

Ситуация мне жутко не нравилась. Так не нравилась, что дальше некуда. Лилька никогда не была излишне уравновешенной, однако в подобном состоянии я видела ее впервые. А вижусь я с ней — дай бог памяти! — шестнадцать лет. Ну, точно! Десять лет в школе, потом пять с половиной институт, да еще полгода здесь, на работе. Вот и набирается весьма впечатляющий срок. Причем практически весь мы дружим. Женская дружба считается непрочной, но наша упорно держится и, я надеюсь, сохранится навсегда. Нет, я понимаю, что, когда Лилька выйдет замуж, она с головой уйдет в семью и я отступлю на задний план, только это вряд ли случится очень скоро, к тому же, думаю, менее интенсивное общение вовсе не обязано стать и менее глубоким. Можно быть близкими людьми, встречаясь редко, правда?

Я хорошо помню, как мы с Лилькой познакомились. Я явилась «первый раз в первый класс», заметила девочку, грустящую в одиночестве, и обратилась к ней. Девочка совершенно очаровала меня своим внешним видом. Она была маленькая и худенькая, но с огромной копной вьющихся волос. Волос, казалось, было больше, чем тела, и они разлетались в разные стороны. Именно так я почему-то представляла себе Дюймовочку из любимой сказки. Я сама была высокой и крепкой, с коротенькими тугими косичками — ну, никакой романтики!

— Меня зовут Таня, — представилась я. — А тебя?

— А меня Аэлита, — ответила Дюймовочка и горько шмыгнула носом.

Происхождения чудесного слова я тогда не знала, однако его необычное звучание показалось мне соответствующим облику одноклассницы. Нет, чтобы и меня назвали как-нибудь этак, а то Таня Антоничева — разве звучит? Каково же было мое удивление, когда я поняла, что Аэлита отнюдь не в восторге от собственного имени. Наоборот, оно является постоянным источником горя. В детском саду над ним смеялись, теперь начнут смеяться здесь. Вот почему девочка не идет к остальным, а жмется в углу.

— А если звать тебя просто Лилькой? — неуверенно предложила я. — Это, правда, не так красиво…

И тут я впервые увидела, как преображается Лилька, когда она счастлива. Ресницы резко вздрагивают, и под ними обнаруживаются огромные сияющие глаза. Это настолько неожиданно, что даже вздрагиваешь от удивления: да где ж они таились раньше?

— Лилька… — с восторгом повторила она. — У нас в садике была одна такая девочка. С таким именем. Я теперь буду, как все, да? Вот здорово! Слушай, а ты умеешь заплетать косички?

— Плохо, — призналась я. — Мне мама заплетает. А что?

— Помоги мне, пожалуйста! Пусть будет плохо, только чтобы заплелись. У меня резиночки с собой есть. А то одна я такая лохматая, а вы все вон какие аккуратные…

Несколько ошарашенная, я помогла Дюймовочке украситься кривыми расхристанными косичками, после чего мы отправились в класс и уселись за одну парту. Стремление подруги быть, как все, в корне противоречило моему собственному и тем выше поднимало Лильку в моих глазах. Она настолько особенная, что хочет стать обычной!

Корни Лилькиных проблем я выяснила существенно позже. Ее мама, Ираида Федоровна, мнит себя человеком искусства. Впрочем, возможно, я к ней несправедлива и она не только мнит, но и является. В свое время она приехала в Ленинград из какого-то поселка под Горьким и поступила в специальную сельскую группу на факультет журналистики. Потом вышла замуж за ленинградца, однако быстро с ним разошлась, поскольку он «не понимал ее высоких духовных устремлений». Это я, как вы догадались, ее цитирую. На самом деле, подозреваю, грехи мужа выражались в том, что он три раза в день хотел есть, а ночами предпочитал спать, а не смолить папиросу за папиросой. Как бы там ни было, Ираида Федоровна после развода получила комнату в коммуналке, где они с Лилькой живут до сих пор.

Новоиспеченную журналистку по окончании учебы распределили в одну из газет. Там она взяла себе броский псевдоним Аэлита, поскольку фамилия Кучерук «не соответствует ее психофизическому типу». Трудилась Аэлита в основном в отделе искусства, ибо была из когорты непризнанных гениальных поэтов. В ее стихах кто-то из мэтров обнаружил «исконно русские частушечные мотивы». Козыряя этим отзывом, она смогла пропихнуть свои творения в пару сборников и принялась ждать всенародной славы.

Простите мой сарказм! Открыто признаю — я Ираиду Федоровну терпеть не могу. Она испортила жизнь собственному ребенку и не испытывает ни малейших угрызений совести. Таким, как она, вообще не следует заводить детей. Запретить им по закону, и все! Впрочем, что я несу? Тогда на свет не родилась бы Лилька, а это было бы весьма печально. Кстати, то, как она родилась, тоже та еще история.

Уже разойдясь с мужем и став корреспондентом, Ираида Федоровна влюбилась в будущего Лилькиного отца, Бориса Васильевича. Думаю, в те годы он был чудо, как хорош собой. Он и теперь необычайно красив, хоть ему и за пятьдесят. Работал он главным инженером на заводе, о котором Аэлита писала очерк. Я говорю «Аэлита», а не «Ираида Федоровна», поскольку с детства так привыкла. Она страшно возмущается, если назовешь ее по имени-отчеству, а не псевдонимом. Представляете, даже родная дочь обращается к ней не «мама», а «Аэлита»! Борис Васильевич был женат и имел двоих сыновей. Однако, по моему смутному подозрению, ни один мужчина не в силах устоять против достаточно энергичной женщины, а энергии в Аэлите хватило бы на десятерых. Так что завязался роман. Борис Васильевич уверяет, что это и романом-то не назовешь — так, пару раз встретились. Тем не менее Аэлита залетела.

В свое время она наотрез отказалась рожать, что явилось одной из причин развода. Теперь же ситуация переменилась. Ребенок мог побудить отца бросить семью и жениться вторично, поэтому Аэлита решила ребенка оставить.

Вы спросите, откуда я все это знаю. От нее самой, разумеется. Она рассказывает историю своей несчастной жизни всем, кто согласен слушать. «И вот, — горько заканчивает она обычно, — я, как дура, девять месяцев таскалась с животом, чтобы получить эту обузу, от которой мне теперь совершенно никакого толку». Под толком она, видимо, подразумевает приобретение красавца-мужчины в вечное и единоличное пользование. Борис Васильевич дочку признал, но жену не сменил. Аэлита боролась самыми разными средствами, включая слезы в помещении парткома. Увы — Лилькиного отца понизили в должности за аморальное поведение, и этим дело ограничилось. Тогда она повадилась являться к сопернице с младенцем на руках и устраивать сцены. Жизнь неверного мужа стала невыносимой, и вскоре он перебрался во Псков, надеясь там укрыться от праведного гнева. Решение оказалось мудрым. Менять полустолицу на провинцию Аэлита не стала даже ради удовольствия допекать бывшего любовника. Борис Васильевич начал регулярно платить алименты, а примерно раз в месяц наезжал в Ленинград и встречался с дочкой. Встречается и до сих пор, хотя несколько реже. В общем-то, он ее… ну, если не любит, так привязан. Пять лет назад он заключил с Аэлитой джентльменское соглашение: Борис Васильевич продолжает присылать деньги, пока Лилька не закончит институт, а самоотверженная мать за это перестает закатывать ей скандалы, запрещая видеться с отцом. Подобные скандалы являлись Лилькиным ночным кошмаром на протяжении многих лет. Обожая Аэлиту до самозабвения, она лишь в одном вопросе упорно ей противоречила — не в силах была отказаться от радости пообщаться с почти столь же обожаемым Борисом Васильевичем.

Да, я не оговорилась. Лилька боготворит свою мать. Мать, начавшую с того, что подбрасывала младенца всем знакомым, поскольку его крик мешал ей творить. Потом, разумеется, был круглосуточный детский садик, где мою бедную подругу Аэлиту Кучерук дразнили Аэлитой с кучей рук (не знаю, откуда дети в столь раннем возрасте проведали, что странное имя принадлежит марсианке). А потом — школа и наша встреча.

Семья моя Лильку поразила. Мне-то казалось, что все у меня обычно. Мама — учительница истории, папа военный. Димка, брат, младше меня на три года (в данный момент он студент). Живем себе без происшествий. Не ссоримся, не ругаемся. Бывают, разумеется, какие-то проблемы. Недавно вот папу отправили в отставку, и он очень переживал. Сейчас, правда, ему удалось найти приличную работу. Ну, Димка иной раз что-нибудь учудит, однако тоже самое обыкновенное, как все мальчишки. Я в детстве даже переживала, что нет вокруг меня таких увлекательных страстей, про которые читаешь в книгах. Неоригинальное у меня семейство — ни скелета в шкафу, ни фамильных сокровищ.

Именно Лилька научила меня по-настоящему оценить то, чем наградила меня судьба. Мы дома любим друг друга и заботимся друг о друге. Для нас это привычно и незаметно, как дыхание. А для нее — прекрасно и удивительно. Самый примитивный борщ, приготовленный моей мамой, сперва вызывал у бедного ребенка чуть ли не слезы восторга. Папин вопрос, как дела в школе, или Димкино требование поиграть в прятки — все было именно так, как виделось Лильке в самых светлых мечтах. Аэлита не варила борща и не интересовалась отметками. В лучшем случае она целыми днями отсутствовала (а иногда и ночами, даже не соблаговолив позвонить дочери и предупредить), в худшем же приводила в свою комнату в коммуналке полупьяную компанию, которая дымила папиросами и обсуждала несправедливость распределения литературных премий. А маленькая девочка ворочалась за ширмой, пытаясь уснуть. Скажу честно — первый раз побывав у одноклассницы в гостях, я испытала нечто вроде гордости, решив, что посетила то, что взрослые называют вертепом. Только одно дело — посетить вертеп, и другое — в нем жить.

Был период, когда Лилька почти поселилась у нас. Мама иногда дразнила меня, что ситуация складывается прямо как в сказках про родную дочь и падчерицу, намекая, что для родной дочери все завершается не больно-то хорошо. Она имеет в виду мою лень и, в общем-то, права. Я терпеть не могу заниматься хозяйством — и, чего греха таить, практически им не занимаюсь. Особенно это относится к стирке. К глажке, впрочем, тоже. Еще к уборке. Готовить, кстати, тоже не люблю, хотя немного и умею. А шить и вязать не умею вовсе. Зато моя подруга владеет этими премудростями в совершенстве и занимается ими с упоением. Мама обучала нас обеих, но у меня в одно ухо влетало, а в