Александра Авророва Развод по-русски (Типично женское убийство)

Глава 1. Сестры

Вера сидела перед зеркалом и критически обозревала собственное отражение. Итак, тридцать три года. Это по паспорту, а на вид? Ну, с таким выражением лица меньше никто не даст. Неужели у нее всегда настолько озабоченный взгляд? Тоже мне, великий мыслитель современности! На лице молодой женщины в день рождения должна играть беспечная радость — и уж по крайней мере не тягостные раздумья о смысле жизни. Вера изобразила легкую улыбку. Сразу стало гораздо лучше, однако все еще не хорошо. «Неужели это действительно я? — изумленно подумала она. — Эта, извините, зрелая баба, правда, пока без седых волос, зато с какой-то дурацкой складкой на шее и мелкими морщинками возле глаз. Эта посторонняя особа, занятая своими никому не интересными житейскими проблемами, когда я-то знаю, что они не стоят выеденного яйца, потому что мир прекрасен. Да, уж я-то знаю, что мир прекрасен, что мне восемнадцать, что глупо быть серьезной и что я никогда не умру. Как я оказалась в этом чужом теле и в этой чужой жизни?»

Вера вздрогнула, заметив, как в зеркале что-то мелькнуло. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь из гостей застал ее, увлеченно корчащей рожи. Но, слава богу, испугал ее не гость. В безжалостном стекле возникло юное прелестное лицо сестры Лизы. Перед нею не стыдно, она родная. Единственный по-настоящему родной человек на земле.

— Верунчик, — Лиза весело провела рукой по Вериным волосам, нарушив праздничную укладку, — ты что? Раз — и исчезла.

— Я решила, все уже достаточно напились, чтобы этого не заметить, вот и позволила себе пять минут отдыха. Надо идти к ним, да?

— Вовсе не надо, раз тебе не хочется. Они действительно ничего не замечают. А ты смотришь, сильно ли постарела? — со свойственной ее характеру простодушной откровенностью поинтересовалась Лиза. — Ну-ка!

Она чуть отступила, чтобы лучше видеть.

— Тридцати трех тебе не дашь, это точно. Двадцать восемь — потолок. И в жизни не догадаешься, что ты учительница. Стрижечка тебе эта очень идет. Хотя, конечно, в твоем возрасте пора наносить макияж иначе.

— В каком смысле? — уточнила Вера.

— Ну, сперва тон на все лицо и на шею, а потом помада и тени. Тогда вот здесь и здесь морщин будет не видно и потянешь на двадцать пять. Всего на два года старше меня. Так стоит ли из-за двух лет переживать?

И Лиза шутя пихнула сестру, умудрившись усесться второю на довольно тесный пуфик.

— Кстати, — с трудом сдерживая улыбку, сменила тему Вера, — раз уж мы без посторонних… Вы что, с ума сошли со своим Борисом? Я не могу принять такой подарок. Объясни ему это. Мне самой неловко, а ты можешь.

— И не подумаю! От подарков не отказываются. Это неприлично.

— Неприлично дарить малознакомому человеку вещь, стоимость которой превышает его полугодовую зарплату. Долларов триста эта стиральная машина стоит, ведь так?

— Обижаешь! — хмыкнула Лиза. — Я выбрала самую лучшую. Подороже.

— Тем более!

Вера с легким недоумением обнаружила, что стоило ей заговорить, как она автоматически вернулась к привычному стилю поведения, подходящему тридцатитрехлетней серьезной женщине, а не восемнадцатилетней девчонке, какой она чувствовала себя в глубине души. И ведь это не притворство, а нечто иное. В ней словно живут сразу два разных существа, и одно из них скрывается даже от близких. Будучи учителем литературы, Вера часто подобным образом анализировала как свои, так и чужие чувства, полагая это основой любимого предмета, однако додумать интересную мысль не успела, отвлеченная ответом собеседницы.

— Подарок не от Бориса, а от меня, а от меня тебе принять вполне прилично. У нас с ним сейчас такой период, что я могу раскрутить его на любую сумму. Боюсь, когда мы поженимся, такая лафа закончится, поэтому надо ловить момент. Борька вообще-то шириной души не отличается, это у него временное помрачение, уж очень он на меня запал. А мне даже спокойнее, что машина подарена тебе, а не мне. Вдруг мы с ним поссоримся, а он из тех типов, которые запросто могут взять и отобрать свои подарки. Возьмет и снимет с меня вот эти брюлики, и даже глазом не моргнет. А у тебя машину отбирать не станет, тебя он боится. Вот и останется вещь в семье, и не придется тебе портить руки стиркой.

Лиза рассуждала с радостным оживлением, от которого Вере становилось особенно больно. Хотя давно пора бы привыкнуть!

— Господи, Лизка! Ну, откуда в тебе такой цинизм? Как я умудрилась тебя такую вырастить, а? — огорченно и чуть иронически произнесла старшая сестра, нежно прижимая к себе голову младшей. — И винить мне некого, кроме себя. Гнать надо такого педагога, как я, из школы поганой метлой.

— Глупости! Я не циничная, а практичная. Хватит нам одной идеалистки на семью. Это я, наоборот, удивляюсь, как ты у нас сохранилась такая правильная. Бедненький мой Верунчик! Изучаешь русскую классику, а реальная жизнь ничему тебя не научила.

— Ой, Лизка! Меня как раз волнует, что будет, когда с реальной жизнью столкнешься ты. Ну, не может же человеку вечно везти, рано или поздно судьба подкидывает ему какие-нибудь отвратительные проблемы, и их надо решать. А ты привыкла, что все достается даром.

— А почему я должна ожидать всяких гадостей? Что касается проблем, у меня их хватает, но я просто не беру их в голову, поэтому они разрешаются сами собой. Самый лучший способ бороться с проблемами — их избегать. Зачем усложнять собственную жизнь? Какая в этом радость?

Вера отвела взгляд от отражения пары столь несхожих женских лиц и, чуть приободренная действием выпитого за столом алкоголя, решилась на вопрос, который мучил ее довольно давно.

— Лиза… прости, что я вмешиваюсь в твои дела… Ты уверена, что хочешь замуж за Бориса? Ты возразишь, что я все усложняю, но все-таки…

— Конечно, хочу! — мечтательно улыбнувшись, прервала ее Лиза. — И всякая бы на моем месте хотела.

— Не всякая, полагаю.

— Ну, кроме тебя, конечно, только таких, как ты, больше нет. Ты живешь, будто деньги — мусор под ногами. А в наши времена деньги — это все. Даже ты, Верунчик, объективно не можешь с этим поспорить. Ты же умная!

— Деньги кажутся панацеей, пока их нет, — тоже улыбнувшись, заметила Вера.

— Так вот, у меня их нет и никогда не было. Я хочу хотя бы попробовать! Нет, разумеется, я бы не вышла за какого-нибудь урода, ты не думай. Физически Борька мне совсем не противен. Хоть ему и сорок пять, но он занимается бодибилдингом, и фигура у него хорошая. Лучше, чем у Андрюши, хотя Андрюше всего тридцать. Конечно, того, что у меня было когда-то с ним, я с Борькой не испытываю, но у меня и с Андрюшей последнее время оргазма не получалось. Что с одним, что с другим приходится его изображать. Но ничего, оба верят. Мужики жутко ненаблюдательные в этих вещах, правда?

— А Андрюшу тебе не жаль?

Счастливое сияние вокруг Лизы — самая ее характерная черта — немного угасло. Девушка нахмурилась.

— Ужасно жалко его, да. Кто б мог подумать, что он такой… ну, не знаю… такой непрактичный. А всегда казался разумным человеком. Я была уверена, что он поймет. Раз уж я его разлюбила, было б глупо продолжать жить с ним, когда есть возможность выйти за такого богатого, как Борька. Если бы я все еще любила Андрюшу, другое дело, но он-то знает, что это не так.

— А ведь я тебя предупреждала, когда вы с Андреем подали заявление, — не удержалась от запоздалого упрека Вера.

Ее сестра пожала плечами:

— Ну, ты говорила, что мы не подходим друг другу по характеру, но я ж не за характер выходила, а за мужчину. Я была втрескавшись по самую крышу. Наверное, каждая девчонка через это проходит. Это как корь, да? Поскольку я переболела ею слишком поздно, в восемнадцать, то и последствия такие тяжелые.

— Тяжелые последствия — это ты о замужестве? — скептически уточнила Вера.

— Ага! Зато рецидив теперь не грозит. Потерять от мужчины голову нормальная женщина может только один раз, а второй брак должен быть уже всерьез и надолго, без всяких там сантиментов.

Вера молча слушала сестру и вспоминала крохотную Лизоньку, весело смеющуюся на руках у папы. Маленькие дети обычно помногу плачут, а Лизонька вечно смеялась. Ее смех помог Вере пережить самые страшные дни. Мама умерла в роддоме, и что бы ни было причиной — сложные роды или ошибка врача, которая как раз торопилась домой по окончании смены и не желала задерживаться, — для десятилетней дочки и тридцатилетнего мужа жизнь в одночасье раскололась надвое. До и после. До было почти безоблачное счастье, а после… после хотелось забиться в уголок дивана и лежать там, спрятавшись от всего мира.

Вера так и поступила бы, если бы не Лиза. Проголодавшись, Лиза не плакала, а с недоумением начинала вопросительно гудеть, настойчиво и бодро требуя внимания. Поев, она приходила в восторг и выражала благодарность миру странными, но несомненно радостными звуками. А еще она была с раннего детства удивительно похожа на маму. «Старшая удалась в отца, зато младшенькая — вылитая покойница мать», — так говорили соседки. Еще они добавляли, что жалко сиротку, зачахнет без женской руки. Правда, часто приходила папина сослуживица, тетя Женя, однако веселья в дом ее приход не приносил. Вера тайно ненавидела тетю Женю и все подаренные ею шоколадки отдавала своему однокласснику Пашке Гольдбергу, отец же при добровольной помощнице становился какой-то затравленный и под любым предлогом не отпускал от себя старшую дочь. Вера хорошо помнит вечер, когда он, развесив на балконе выстиранные пеленки, вернулся на кухню. Тетя Женя в тот день была занята, и Вера самостоятельно, по поваренной книге, готовила котлеты. Папа переменился в лице, обнял ее и сказал:

— Бедная моя девочка! Люди правы. Нельзя расти ребенку без женской ласки, да?

— Конечно, — искренне согласилась Вера, — поэтому хорошо, что у вас есть я. Лиза не будет без женской ласки, ты не беспокойся!

Отец так и не женился второй раз. Впрочем, судьба отмерила ему годы одиночества не слишком-то щедрой рукой. Через восемь лет после смерти жены он умер от разрыва сердечной аорты. Брился с утра, вскрикнул, упал и умер. Как раз наступила пора, когда жизнь в стране стала резко меняться, и многие впали в эйфорию, а другие, обремененные даром предвидения, зарабатывали себе ранние инфаркты. Последнее особенно касалось мужчин, и отец девочек оказался одной из незаметных жертв нового времени. По крайней мере, так полагала Вера, с которой он привык делиться мыслями, словно со взрослой.

Ей было восемнадцать, она училась на втором курсе филфака, Лизе же едва минуло восемь. Не будучи верующей, старшая сестра все же сочла за лучшее объяснить младшей, что папа на небе, ему там хорошо. Ей хотелось оградить ребенка от не по возрасту тяжелых переживаний, сохранить в девочке ту ясную, незамутненную радость бытия, которая привлекала к ней все сердца. «Ладно, я, — повторяла Вера бессонными ночами, — мне уже нечего терять, я столько пережила, что выдержу и еще, я сильная, я душевно огрубела, но ей-то, маленькой, за что? Она не должна страдать, и я сделаю все, чтобы этого не было!»

— А как же мы? — спросила Лиза. — Папа нас разлюбил?

— Нет, — ответила Вера, — наоборот. Он на небе сможет помочь нам лучше, чем на земле. А на земле тебе буду помогать я.

— Все равно я стану без него скучать!

Она и скучала поначалу, однако гораздо больше отсутствия отца ее угнетала непривычная мрачность сестры, поэтому она чаще ласкалась к ней и изо всех сил старалась развеселить. Иногда это удавалось. К тому же именно необходимость забот о Лизе заставляла Веру держаться.

Очень помог Павлик Гольдберг, бывший Верин одноклассник, и его родители, особенно мать, Софья Соломоновна. Не считаясь с мнением своего окружения, она относилась к Вере, почти как к родной дочери. На следующий день после похорон Павлик спросил:

— Вера, а что ты собираешься делать дальше?

— Искать прилично оплачиваемую работу, — вздохнула она. — Хотя специальности у меня никакой пока нет.

— Бросить университет? — уточнил он.

— Ну, конечно.

Для нее это было очевидным.

— Ты меня прости, что я об этом в такое время… ну, то есть, когда у тебя… но я именно поэтому, понимаешь!

— Что поэтому?

— Давай поженимся! Я буду подрабатывать, у меня легкая р