Александра Ермакова
Прерывая мрак времён

Любовь дана всем. Но выдержишь ли ты натиск зверя? И что если зверь ты?

(фэнтези по скандинавской и греческой мифологии. Ламийско-оборотнический ЛР)

«Что ты хочешь от меня?»

«Любезный кошачий царь, я хочу взять всего лишь одну из ваших девяти жизней…»

В. Шекспир «Ромео и Джульетта» пер. Т. Щепкиной-Куперник


Глава 1

22 июня 2005 года

Последний труп за смену и заслуженный отдых! Виктор торопливо отпивает из фляжки горячительного напитка. Только для согрева! Всё-таки в морге холодно. Сердце бьётся сильнее. Кровь устремляется в замёрзшие руки и ноги, неся успокаивающее тепло. Жировски морщится от горького послевкусия и, спрятав заначку во внутренний карман голубого халата, идёт вдоль рядов с каталками. Порядком севшие люминесцентные лампы на потолке, «цепляясь за жизнь», нервно подмигивают — бросают серебристые блики на покойников, накрытых белыми простынями. На обозрение торчат только сине-зелёно-жёлтые ступни с бирками-номерами на больших пальцах. Виктор тщательно высматривает нужную, кляня на чём свет стоит электриков. Раздолбаи! До сих пор не могут наладить освещение — чёрт бы их побрал! Останавливается около некрупных, узких, явно женских. Даже цвет кожи немного отличается от других — молочный оттенок, как у многих живых. Глядит номер — 212-ть.

Она самая! Руки потряхивает в предвкушении незабываемых ощущений во время вскрытия. Знакомое чувство, под стать сексуальному возбуждению. Жар нетерпения проносится по телу, приятная эйфория туманит разум.

Мм, лакомый экземплярчик напоследок! Престранный смертельный случай. Уже звонили с других округов и областей — ждут результата. Телевизионщики здание морга оккупируют. Девочка скончалась сегодня рано утром при невыясненных обстоятельствах. Шла в школу, упала, труп… Насколько помнится из дела — «в день пятнадцатилетия». Чудовищно, прискорбно, загадочно, но, что одному — смерть, другому — повод копаться во внутренностях. Если бы не такой интерес к причине смерти, полежала бы пару дней. В очередь, как говорится, а так — срочное дело! Докторам, профессорам неймётся — подавай сведения и всё тут!

Честь узнать фактор внезапной гибели достаёт ему, Виктору Эдуардовичу Жировски, лучшему патологоанатому Ростовского морга судебной экспертизы с приличным стажем в… уже двадцать лет! Негласный юбилей и повод для гордости — без выговоров, предупреждений. Ни разу не пойман пьяным или под увеселительными препаратами.

— Мя-я-яу, — чуть слышно нарушает тишину.

Виктор испуганно вздрагивает. Кошка?! Что за хрень?..

— Мя-я-яу, — вновь летит по холодильному отделению.

Дыхание перехватывает — Виктор превращается в слух. Сердце выскакивает из груди, колотится с удвоенной силой. Возбуждение как рукой снимает. Жировски взглядом скользит по комнате.

— Мя-я-яу, — раздаётся совсем рядом.

Виктор нерешительно склоняется. На нижнем ряду тележки, словно курица на насесте, — поджав лапы и сохраняя тепло, — сидит кошка. Большая, серая, пушистая. Круглые зелёные глаза подёрнуты дрёмой. Чуть водит ушами.

— Ты чего здесь делаешь? — оторопевает Виктор. — Иди сюда? — тянется за ней.

Кошка взвивается — изгибается дугой, шипит. Во взгляде ни капли сна и даже сверкает дикая ненависть. Жировски опешивает от неожиданности. Еле успевает одёрнуть руку — когтистая лапа едва не цепляет.

— Ты чего? — возмущается гневно. — Дрянь! Сучка! Чего не хватало, ещё меня поцарапать. Я тебе… — грозит кулаком и резко умолкает. Ночь. Один. Уже принял на грудь. Воевать с «мохнатой тварью» за несколько часов до конца дежурства? Да хрен с ней. Пусть Геннадий Петрович, сменщик, гоняет.

Виктор снова бросает на животное взгляд. Кошка спокойна, сидит и как ни в чём не бывало облизывается.

Не к добру… ночью в морге гости. Незваные, непрошеные.

— Ты это… кх… кх… — прочищает горло Жировски. Неприятное чувство расползается, покалывая в груди, стягивая желудок. — Веди себя прилично и под ноги не лезь… — благосклонно бурчит — может, зверюга перестанет чистоту наводить, отвлечётся. Так и есть — кошка на секунду отрывается от процедуры:

— Мя-я-яу, — негромко отзывается и продолжает моцион.

Она что, ответила? Морозец пробегает по телу. Нет, лучше не знать. Только что радовался: эксцессов на рабочем месте не случалось. Твою мать!

Виктор резко выпрямляется. Пошло всё! Сделай дело — гуляй смело!

Под недовольное поскрипывание колесиков, задевающих сколы кафеля выкатывает нужную тележку и направляется к столу аутопсии. Перетаскивает тело на патологоанатомический стол. Рядом другой. На нём стандартный секционный набор инструментов для вскрытия трупов. С благоговейным трепетом неспешно убирает простынь с девушки, складывает и бросает на нижнюю полку, где кошка. Твою… Где зверь? Вновь склоняется. Нет её. Испуганно оглядывается и вздрагивает — «мохнатая тварь» сидит на груди покойницы.

— Пошла отсюда! — негодующе шикает, и зверь послушно спрыгивает — бесшумно, грациозно. Виктор злится: — Не смей касаться инструмента, — грозит. — Не то с трупом… спутаю!

— Мя-я-яу, — вновь изрекает создание, устроившись возле тележки.

Откуда вообще взялась? Может, всё-таки Геннадия живность? Притащил, побоялся, что погонят и умолчал. Глупо. Нелогично. Надеяться, что её не увидят — маразм. Сменщик, вроде, не болен на голову — вполне адекватный мужик.

Вновь косится. Зверь садится и застывает словно статуэтка древнеегипетской кошки. Только от внимательных изумрудных глаз становится не по себе. Хуже, чем на дипломном вскрытии, когда экзаменационная комиссия будто мечтала, чтобы нерадивый студент оттяпал что-нибудь трупу не то или перепутал последовательность. Не дождались…

Жировски шумно выдыхает. Ведьминское отродье, будь оно неладно! Зверь точно из воздуха появился. Спокойно! Всё будет отлично! Кошка… Пусть сидит. Работа — прежде всего.

На автомате надевает новый халат, нарукавники, фартук, и, помыв руки, привычно натягивает хирургические перчатки. Включает диктофон:

— Двадцать второе июня 2005-го года. Время вскрытия двадцать три часа сорок одна минута. Выходцева Екатерина Сергеевна. Двадцать второго июня 1990-го года рождения, — выдерживает паузу. Как бы ни очерствел за годы работы, но видеть детей всё равно тяжело. К тому же сегодня девочке исполнилось пятнадцать. Ещё бы жить да жить. Жировски глубоко вздыхает: — Первичный наружный осмотр: труп прекрасно сохранился…

Опять умолкает, пережидая волну холодного пота. Давненько не испытывал такой нерешительности. Нелепые страхи будоражат. В голову лезут чудовищные байки о ходячих мертвецах. Видать, это и толкает на принятие спирта. Притупляется ужас, так и непобеждённый за это время.

Жировски выключает диктофон предательски трясущимися пальцами. Касается щеки девочки. Прежде не сталкивался с подобными трупами — будто спит. Секунда, и глаза распахнутся. Другие «клиенты» словно восковые, даже как люди не воспринимаются. Тела и всё, а тут… Глупость, конечно, но…

— Не бойся, малышка, я не сделаю больно! Мир хочет знать, от чего ты умерла…

Собирает в хвост растрёпанные длинные, светлые волосы девушки. Скрепляет заколкой-уткой, — не зря валяется на столике — вот и пригождается. Ещё раз окидывает взглядом. Миленькая. Худенькая, с небольшой грудью, выпирающими рёбрами, натянувшими кожу, впалым животиком, узкими бёдрами, тёмным треугольником волос. Из-за длинных ног на вид нескладная. Помнится, по развитию школьников — невысоким и пропорциональным физкультура даётся куда проще. А таким, как номер 212 — с трудом. Пока от мозга к конечностям дойдёт сигнал — пройдёт уйма времени. Вот и получается, пока среагирует девчушка-нескладушка, другие уже стартанули, мяч отбили, что уж говорить о прыжках, ударах. И смех, и грех…

Не красавица, но черты правильные и чёткие. Что привлекает внимание — удивительный разрез глаз. Колет смутное предчувствие: хоть и закрытые, но уж больно на кошачьи смахивают. Виктор быстро смотрит на «статую» — «мохнатая тварь» даже не шевелится. Буравит глазищами, от неприятного ощущения аж мурашки по коже бегают.

— Чего вылупилась? — бурчит Виктор и отворачивается, злясь скорее на себя. Опять нервы ни к чёрту.

Несколько секунд тишины и прострации… Труп! Работа! Сосредоточиться!

Уже было касается лица, но так и замирает с протянутой рукой. Быть того не может?! Веки девочки трепещут?.. Хрень! Жировски всматривается до рези в глазах. Склоняется убедиться, что труп — это труп. Холод — ничего более. Подносит зеркало к губам — нет дыхания. Проверяет пульс на шее — ни толчка. Приподнимает поочередно веки — глаза невидящим взглядом устремлены в «никуда».

Что за чертовщина?.. Спирт — больше не спасение. Нужно переходить на другие сильные вещества.

Виктор с минуту настраивается на работу. Так! Пора начинать! Включает любимый диск с реквием Моцарта. Закрывает глаза, погружаясь в медитацию. Мир спокойствия и умиротворения. Пару взмахов руками, словно дирижёр палочкой. Ещё несколько размеренных вдохов и решительно распахивает веки. Включает диктофон:

— Тело… — Дотошно выискивает раны, язвы, синяки, хоть что-то, объясняющее причину смерти. — Без видимых травм, также — череп, уши, нос, рот, зубы… шея… — Поднимает одну руку, вторую. Ощупывает подмышки. Пальцы скользят по коже как утюг, гладящий ткань — грудь, живот. Виктор заученными движениями проверяет ноги, ступни. Переворачивает труп на бок и констатирует, вернув обратно: — На теле видимых повреждений не обнаружено.

Взяв скальпель, непроизвольно глядит на настенные электронные часы — четыре нуля. Полночь! Время колдовства, приспешников тьмы — ведьм, нечисти и нежити. Странно, с чего пришло такое сравнение? Встряхивает головой, прогоняя бредовые мысли и поворачивается к трупу… На нём кошка!

Виктор застывает не в силах пошевелиться. Тело словно парализовано — руки, ноги онемевают, язык прилипает к нёбу. Вместо крика срывается едва слышный хрип. Зверь, окутанный прозрачным серебристым облаком, не реагирует. Задние лапы упираются в грудь девочки, верхние в щёки. Морда над лицом, глаза напротив глаз — будто гипнотизируют. Из распахнутой пасти в приоткрытый рот льётся чистый красноватый свет, перетекает как неспешная река. Секунду тянется, и обрывается.

Кошка как стоит, так и падает.

Выдохнуть не удаётся. Сердце лихорадочно колотится — то сжимаясь до боли, то выдаёт сильный толчок. Перед глазами пелена. Ужас лишает способности связно мыслить. Жировски роняет скальпель, не в силах сдвинуться с места.

Девочка морщит нос, кривится, точно лимон съела. Веки опять трепещут… картинка ускользает… чернота утягивает в омут.


Глава 2

22 июля 2005 года

Катя вдыхает полной грудью — жива! Свежий воздух. Ура! Свобода! Выйдя из больницы, приставляет руку козырьком, пряча глаза от ослепляющего солнца и мелькающего разноцветия: люди, рекламы, вывески, машины.

Первый раз за месяц на улице после воскрешения. «Клиническая смерть» — так написано в справке. Как хорошо, что нет телевизионщиков, а то вспышки, съёмки, интервью достали за это время. Папарацци перестали интересоваться, когда врачи заверили: «Выходцева Екатерина — не уникальный случай. Такое случается, правда, крайне редко». Привели уйму других, более значимых примеров, отбив к ней ажиотаж. Хотя они всё же помучили с недельку, а потом шумиха утихла.

На душе тревожно. Хочется озираться, чего-то высматривать. Застоялый, жаркий воздух тяжестью и сухостью лишь ухудшает самочувствие. Впрочем, в городе, как всегда — чего удивляться? — Ростов летом безжалостен.

А вот и предки! Радости не прибавляется. Нет, конечно, хорошо, что приехали, но ощущения странные. Словно чужие… Навязчивое внимание угнетает, вынуждает делать то, чего не хочется. Так успокоиться! Любимые приближаются.

Перескакивая через ступеньки, бежит отец — худощавый, долговязый. В бежевых льняных брюках и развевающейся рубашке с коротким рукавом. На бледном, осунувшемся лице светятся зелёные глаза. Мать за ним не поспевает — фиалкового цвета шпильки и короткое платье в тон, всё же не созданы для бега. Высоченные каблуки звонко цокают по цементной лестнице, отдаваясь болью в голове.

— Доча… доча… — машет мама.

Невысокая стройная блондинка с аристократическими чертами лица. Голубые глаза и губы слегка подчёркнуты неяркой косметикой. Волосы в идеально уложенной стрижке каре. Мать всегда следит за собой, чему и учила дочь с детства.

— Девочка моя, — отец, подскочив, сжимает в объятиях. Видно, что переживает — вон как плохо выглядит.

— Па… всё отлично! — Катя морщится. Пятнадцать лет, а тискают словно ребенка. От стыда сгореть недолго.

— Прости! — берёт себя в руки папа и чуть отступает: — Рад, что ты…

— Доча… — мать давится слезами.

Боже! Катя закусывает губу — диссонанс видеть зарёванное лицо выглядящей с иголочки женщины.

— Ма, перестань, — передёргивает плечами и смущенно оглядывается. Мужчины, женщины снуют в дверях приёмного покоя. Некоторые косятся, а большая часть пробегает мимо, не обращая внимания. Всё равно неудобно. Родители приехали забрать и так себя ведут. Не маленькая уже!

— На нас все смотрят. Мне стыдно.

Мать смахивает пальцем слезу и укоризненно качает головой:

— Как ты похудела, — цепкий взгляд скользит сверху вниз. Катя непроизвольно обхватывает плечи руками. Мама брезгливо поправляет рукав её кремовой футболки: — Посмотри, на тебе всё висит, как на вешалке.

— Пойдёт, — шикает Катя, одёрнув подол бордовой юбки-карандаш в тонкую полоску.

— Почему не разрешила забрать из палаты?

— Потому что взрослая, — уставляется в пол, рассматривая пёстрые туфли-лодочки. — Мне неудобно, что вы всё время сидите в палате. Я жива! Хватит на меня так смотреть.

Поднимает глаза и снова морщится — мать вновь ревёт. Только натянуто, что ли… Как неумелая актриса, исполняющая роль и выдавливающая из себя слёзы. Отец нежно её обнимает и легко касается губами лба:

— Ч-ш-ш, милая. У неё возраст — взрослая, — успокаивает ласково. — Себя вспомни, — ненавязчиво кивает на машину: — Пошли, Катюнь. Твои вещи уже в багажнике. Домой! Врачи сказали, что на улице нужно бывать часто, но недолго.

За что люблю папу, всегда трезво мыслит, чувства не напоказ. Если сказал: «Сделаю», кровь из носу — сделает! Единственное, почти всегда на работе — лаборатория, пробирки, исследования. Может месяцами над опытами корпеть. Вот тогда скучно и одиноко, а дома — хоть удавиться. Мама всё накипевшее, ясное дело, выливает на того, кто под рукой. Достаётся часто. Нет, не бьёт, но… Она, конечно, тоже хорошая, но когда не в духе, рядом лучше не находиться. Себе дороже станет — обрушит всё недовольство, осудит: и это не так, и это не то. Не так одеваешься, не так смотришь. Куда идёшь? С кем идёшь? Зачем умерла? Замечательный вопрос, даже папа обомлел. Так посмотрел на мать… Хотелось нагрубить: «Ой, так в школу не хотелось! Дай, думаю, для разнообразия умру!» Видимо, поэтому папа и пропадает в лаборатории. Чтобы глупости от мамы не слышать. Вроде любит её, но… отдых нужен.

Не глядя по сторонам, Катя идёт за родителями. Садится в авто и уставляется перед собой. Странно всё, чужое, пугающее. Будто уснула в одном мире — проснулась в другом: раздражительном и назойливом.

— Кать, всё нормально?

Выходцева встречается с обеспокоенным взглядом отца в зеркале заднего вида. Папа управляет машиной, ловк