Сюзанна Форстер Бесстыжая

Я хочу выразить свою сердечную признательность моему редактору, Кэрри Фэрон, которая много лет назад разглядела во мне искорку и терпеливо раздула ее в пламя свечи. В следующий раз это будет костер!

Кроме того, я безмерно благодарна Джиму Севренсу, главному менеджеру «Сан-Франциско Икземинер», который так щедро тратил на меня свое время и свой опыт. Именно он раскрыл передо мной технические и философские аспекты журналистики, сделав это лучше, чем любая книга.

Особая благодарность моим друзьям по писательскому цеху – Лесли Ноулесс, Линде Хартман, Съюзен Макиас и Анне Эберхардт, которые читали эту книгу целиком или по кусочкам и ни разу не усомнились в ней.

И, наконец, я благодарна Анне и Оливии, моим подругам и основательницам Клуба дурных девчонок, вдохновившим меня на «дурную» сцену, которая и «сделала» книгу!

Глава 1

Большее всего тайных углов в человеческом сердце.

Немецкая пословица

Весна 1994

Когда среди обывателей городка Хаф Мун Бэй в Калифорнии разговор заходил о сексе и скандалах, они сразу же вспоминали имя Джесси Флад. Наверное, больше всего в этой загадочной и сверхъестественно красивой двадцатисемилетней женщине их возмущал ее внезапный и крутой взлет к положению богатой вдовы.

«Непонятно, – шептались досужие сплетники. – Ничего не понятно. Все знают, что Джесси Флад – обыкновенная девица, нищенка из южных штатов, если уж на то пошло. Каким образом ей удалось выйти замуж за мультимиллионера, каким был Саймон Уорнек?»

Ответа на этот вопрос не знал никто, но любителей поговорить это не останавливало. И некоторые из этих сплетен имели под собой реальную почву. Саймон Уорнек был богатым человеком. И его не стало. Скошенный длительной и изнуряющей болезнью, он умер всего три недели назад – живший в уединении шестидесятипятилетний газетный магнат, известный всей Северной Калифорнии самый грязный сукин сын, которого только можно было вообразить. Но больше всего обывателей Хаф Мун Бэя беспокоили не Саймон и его деньги, а пестрое и загадочное прошлое его жены.

«Бесстыжая шлюха, – злобно шипели одни, – она просто женила Уорнека на себе. Она его шантажировала своим ребенком, это ясно как Божий день. Никто не знает, кто отец ее девчонки». Но большинство имели другое мнение – менее решительное и даже отчасти благоговейное: «Она не боится самой смерти. Я видела, как она спасла жизнь Саймона Уорнека, защитив его от трех вооруженных мужчин. Наверное, заворожила их своими синими, как ночь, глазищами».

Эти разговоры не иссякали, а рассказы о юной вдове приобретали захватывающе мистический характер, множась с каждым днем. Но, сколько бы ни росло любопытство жителей городка, удовлетворить его было некому. Ибо только сама Джесси Флад-Уорнек знала, каким образом она стала богатейшей вдовой и наследницей газетной империи… а Джесси молчала как рыба.

Ее цветом был черный. Он плохо гармонировал с ее болезненно-бледным лицом и холодной голубизной глаз, подчеркивая неестественный, в форме полумесяца, шрам над изгибом верхней губы. Но ее душевному складу он соответствовал идеально. В маленьком прибрежном городке никто не обращал внимания на ее траур. Джесси носила черные одежды с гордым вызовом – и без всякого намека на чувство вины. Она надела черное платье в день похорон и, несмотря на то что глупо было оплакивать нелюбимого супруга, который к тому же был старше на тридцать лет, чувствовала себя в печальном наряде очень комфортно. Да, черный цвет ей шел. Наверное, она будет носить его до самой смерти.

Джесси Флад-Уорнек редко смотрелась в зеркало. В отличие от своей ошеломляюще красивой старшей сестры, она никогда не считала свою внешность Божьим даром. Но в этот вечер все изменилось – свет полной луны был немного пугающим, и какое-то странное предчувствие не давало ей покоя. Движимая неведомым ей раньше волнением, она подошла к огромному зеркалу палисандрового трюмо. Где-то вдали с пугающим скрипом, словно от западного ветра, открылась дверь террасы. Затылком она почувствовала тонкий ручеек аромата роз, быстро смешавшегося с запахом ее духов.

Не замечая смутного мужского силуэта в дверном проеме, Джесси продолжала совершать ежевечерний ритуал. Она вытащила из своих тяжелых волос несколько шпилек в античном стиле, увенчанных агатами. Мама всегда называла ее волосы львиной гривой – не рыжие и не золотые, они напоминали медь и были столь густыми, что, когда Джесси наклонялась вперед, ее лица не было видно.

Расстегнув черный кашемировый жакет, Джесси прижала запястья к своей полной груди. Она так долго считала свое тело всего лишь бездушным аппаратом, что сейчас была просто поражена его утонченностью. Сегодня ее преследовало какое-то странное возбуждение.

Взглянув в зеркало, Джесси внимательно посмотрела на свое отражение.

Пугающая нагота ее ощущений поразила молодую вдову. Желание играло в ее светлых глазах, а шрам над губой подрагивал в лунном свете, подчеркивая ее чувственность. Ее не слишком ухоженное тело словно напоминало ей о том, что она рождена во грехе, что она – творение беспутной связи, хотя она это и отрицала. В последнее время Джесси ощущала какое-то смутное беспокойство. Наверное, это отголоски смерти Саймона и его похорон пробудили в ее душе нечто, до этого времени мирно спавшее. Однако она понимала, что не только эмоциональная отчужденность – естественное следствие брака без любви – заставляла ее чувствовать такое изнеможение и жажду человеческого общения. Нет, это было что-то более глубокое. Голод женщины. Стыд женщины.

Шелковая нижняя сорочка мягко упала к ее ногам. Одним движением пальцев она расстегнула спереди черный лифчик, но не отбросила его в сторону, а закрыла глаза, захваченная невероятным ощущением свободы. Ее тело вздрогнуло. Ей не нужно было контролировать себя. С этими импульсами она могла справиться легко, как и со многим другим. Плоть ее была слаба, но дух бодр. Дитя сурового тихоокеанского побережья, гор Санта Круз, Джесси Флад выросла в нищете и убожестве и не была новичком в этой жизни.

Нет, дело было не в контроле, а в желании. Желании плоти. Она провела по своим бедрам мягким успокаивающим движением, и с каждой секундой ее ощущения становились все сильнее. Холодные пальцы Джесси ощупывали ее почти горячую кожу, и у нее перехватывало дыхание. Живот напрягся, ожидая новой волны желания. «Господи, до чего же хорошо – и до чего же недоступно. Чего же я ищу? Не секса, нет. Но чего же?»

Соленый океанский, ветер ворвался в комнату, играя лепестками осыпавшихся роз. Опьяненная изысканной смесью запахов, она на мгновение погрузилась в преступное наслаждение своим собственным телом… пока внезапный шелест вздувшихся занавесок не привлек ее внимания.

Джесси открыла глаза – ей показалось, что в комнате есть кто-то еще. К ее ужасу, так оно и было. В зеркале отражался чей-то силуэт – силуэт мужчины, неразличимого в занавесках, закрывавших дверь с террасы.

Она не стала спрашивать, кто это, и даже не попыталась прикрыться сорочкой. В мгновение ока очутившись возле ночного столика в форме бомбы, Джесси нажала на скрытую кнопку и достала из бесшумно отворившегося ящичка девятимиллиметровый пистолет «беретта» и обойму к нему.

Точными и уверенными движениями она зарядила пистолет. «Очень богатая вдова» знала, как обращаться с оружием. В свое время, до того, как она вышла замуж за Саймона Уорнека, ей приходилось работать телохранительницей.

– Немедленно выйди из-за занавески, – проговорила она, повернувшись – и прицелившись в неясный силуэт.

Пришелец не сдвинулся с места, оставаясь завернутым в ткань занавески.

Джесси охватило облегчение и ощущение одураченности одновременно. На какое-то мгновение ей показалось, что это действительно всего лишь тень. Она сделала осторожный шаг вперед.

– У меня пистолет, – объявила она. Тень пришла в движение.

Палец Джесси лег на курок «беретты». Мужчина отбросил занавесь в сторону, и теперь его силуэт, наполовину освещенный луной, был очерчен яснее. Лицо и грудь не были видны, но Джесси хорошо различала брюки и куртку из мятого шелка от Версаче, черный джемпер и ремень с серебряной пряжкой, напоминавший какое-то оружие.

– Выйди на свет, – приказала она. Он вошел в комнату, словно отодвинув тени. Лампа осветила все его тело, и Джесси увидела худые агрессивные бедра, втянутый живот, широкие плечи и мускулистые руки. Верхнюю губу пришельца украшали чувственные усы, доходившие до самых углов его рта. Волосы цвета воронова крыла, разделенные пробором посередине, живописными волнами ниспадали на его плечи. Небритое лицо так и дышало чувственностью.

Джесси узнала его не сразу, будучи слишком сильно поражена его вторжением. Но уже через несколько секунд она дрожала так сильно, что с трудом удерживала пистолет. Ее рука словно превратилась в пучок нервов.

– Люк, – выдохнула она, – дрянь такая! Тело Джесси было напряжено, холодный ночной воздух врывался в легкие. Жители городка были правы: миссис Флад-Уорнек не боялась никого – никого, кроме этого человека.

– Джесси? Взгляд вошедшего переместился с пистолета на полуобнаженное тело женщины, и любопытство постепенно сменилось оскорбительной наглостью. Люк поднял голову и взмахнул черными ресницами, пытаясь скрыть свое влечение к этому телу. Казалось, он совершенно уверен в том, что она не воспользуется оружием, что он сейчас возьмет у нее пистолет, просто отберет его и…

С громким щелчком она сняла «беретту» с предохранителя. Когда Джесси поняла, что сейчас может произойти, ее начала бить крупная дрожь. Ужас соперничал в ней с желанием выжить и защитить себя. Ее чувства смешались, но доминировала мысль одна, отчаянно ясная:

«Никто ничего не узнает».

Люк Уорнек представлял страшную угрозу – для нее и для всего, что она ценила. Теперь, сегодня вечером, она может покончить с этой угрозой. Сегодня или никогда. Она может сказать потом, что она его не узнала и пристрелила, приняв за грабителя и опасаясь за свою жизнь. И никто ни о чем не догадается.

Дерзкое выражение в его глазах сменилось любопытством – любопытством и недоверчивостью. Он почувствовал, что вся она превратилась в одну напряженную линию – .от высокого лба до кончиков пальцев, державших пистолет. Внезапно он осознал, что Джесси не шутит.

Дрожащей рукой она прицелилась, направив дуло в его грудь, в прикрытое карманом куртки сердце. Она знала, что Люк обладает нечеловеческой жестокостью, но он, конечно же, был смертным, как и все люди. Внутри него были вены, артерии и две уязвимые камеры – его сердце;

«Сделай это, – приказала она себе. – Сделай, ты должна». Ее напряженный указательный палец сорвался с курка. Издав крик разочарования, она инстинктивно дернулась назад и снова прицелилась.

– Джесси, нет!

– Добро пожаловать домой, Люк!

Ее голос дрогнул, и она спустила курок.

Глава 2

Он не умер и не уснул. Смутно осознав эти две истины. Люк Уорнек – громко застонал, борясь с беспамятством, как тонущий пловец со стихией. Боль была настоящей – чересчур настоящей. Вся нижняя половина его тела была свинцовой и парализованной.

С усилием открыв глаза, он полуосознанно порадовался царившему в комнате полумраку. Ему было больно смотреть даже на слабый свет ночника. Люк попытался вспомнить, где он и что произошло, но голову пронзила острая боль. Кажется, он позвонил в дверь и, не услышав никакого ответа, прошел в глубину дома. Свет в спальне, расположенной в восточном крыле, привлек его внимание, и он пошел посмотреть, что там такое…

Вдруг мозг его пронзило воспоминание обо всем остальном, словно инъекция истины. Он – вновь увидел язык огня, вырвавшийся из дула «беретты», и щелчок выпавшей гильзы. Джесси выстрелила в него хладнокровно; он помнил, что она целилась в грудь, однако в последний момент рука ее дрогнула, как будто она не смогла справиться с оружием, и ей пришлось прицелиться вновь. Слава Богу, она попала не в сердце. Левое бедро Люка горело, не оставляя сомнений в том, куда его ранили.

«Боже праведный», – промелькнуло в голове Люка, когда он понял, что же она с ним сделала. Его запястья были крепко связаны, однако он вполне мог пошевелиться под простыней, которой был накрыт. Люк осторожно наклонился, стараясь не двигать сведенными челюстями. Лоб его был покрыт испариной. Неглубокая рана была наспех перевязана марлей и бинтом. Она его только поцарапала, подумал он с огромным облегчением, в худшем случае – отхватила кусочек кожи.

– Она не задела ничего важного, – пробормотал он. – Слава Богу.

– Поздно молиться. Люк.

Он поднял глаза и увидел, что Джесси сидит в кресле-качалке у мраморного камина, поджав под себя ноги. В черной шелковой ночной рубашке, с ниспадающими локонами цвета меди, она напоминала респектабельную женщину, отдыхающую после тяжелого дня. Но ее резкий голос и направленное на ночного гостя оружие лучше всяких слов говорили о состоянии ее души.

Джесси Флад изменилась так, как Люк Уорнек не мог и предположить. Он помнил, как ребенком она никогда не уклонялась от опасности, даже если это доходило до безрассудства. Следы ее полного лишений детства были до сих пор видны в ее худом и хрупком теле и в резко очерченном лице. Однако эта девочка с мальчишескими ухватками выросла в странно и запретно красивую взрослую женщину. Рыжие волосы обрамляли бледное лицо, на котором сверкали неотразимые голубые глаза.

– Я в тебя выстрелила, – сообщила Джесси таким тоном, как будто он мог этого не заметить. – Я тебя пока не убила, но луна еще полна, а до утра далеко.

Струйка пота скатилась по шее Люка. Облик безжалостной полуобнаженной женщины, целящейся в него из заряженного пистолета, словно ослепил его. Она была похожа на воплощенного ангела-мстителя. Несмотря на то что его – жизнь была в опасности – а может быть, именно из-за этого, – вся сцена казалась ему возбуждающе безумной и почти эротической.

– Может, ты все-таки скажешь мне, почему ты это сделала? – спросил он, с трудом справившись с предательским хрипом, вырвавшимся из его глотки.

– Почему я тебя не убила?

– Почему ты выстрелила в меня, черт побери?

Она взглянула на него, поджав губы, и покачала головой.

– Кто меня сюда принес? – требовательным тоном продолжал он. – Кто очистки и перевязал рану? Ведь это сделала ты? Или я кроме содранного мяса могу рассчитывать еще и на гангрену?

– Тебя принес и перевязал мой сторож. А вот очистил ли он рану, я не знаю.

Люк с шумом выдохнул горячий воздух. А он еще пытался найти оправдание ее поступку, он еще корил себя за то, что напугал ее, в то время как эта женщина на самом деле собиралась умыть его в крови! Он внимательно изучал взглядом ее словно окаменевшее лицо в поисках хотя бы одного уязвимого места.

– Лучше бы ты убила меня, Джесси, – мягким, но угрожающим голосом произнес он. – Даже начинающий охотник знает, что нельзя просто ранить свою добычу. Это только приводит ее в бешенство.

Смутный страх пронзил все ее существо, подобно вспыхнувшей зарнице. Люк заметил отблеск этого ужаса в ее глазах и в побелевшем шрамике над губой. Инстинкт самосохранения подстегивал его действовать, презрев рану. «Ну же, шевелись! Бери ее, раз она раскрылась!» Но, прежде чем он сдвинулся с места, страх Джесси превратился в ледяную ярость.

Она подняла пистолет, нацелив дуло между его бровей.

– Даже и не думай об этом, – предупредила она. Ее палец лег н