Мари Кордоньер Опасная леди


Лондон

27 января 1821 года

Роланд Эпуорт внешне был само воплощенное спокойствие. Укутав свое массивное тело в домашний халат из рубиново-красного итальянского шелка, он сидел на своем любимом месте перед камином в салоне, вытянув перед собой крепкие ноги в темно-синих панталонах, и читал «Таймс». Время от времени он подливал из графина бренди в стакан, стоявший на столике рядом с ним. Если не считать редкого перелистывания газетных страниц, это было единственное движение, нарушавшее на короткое время невозмутимость застывшего изваяния.

И даже миссис Пикок, кухарка, которая всегда была готова идти за него в огонь и в воду, не могла понять этого почти вызывающего хладнокровия.

– Может ли мужчина, имеющий хоть чуточку сердца, бесстрастно читать парламентские новости, когда его бедная жена так мучается? – с жалобными нотками в голосе говорила она мистеру Стоунхоллу, дворецкому.

– А что, по вашему мнению, он должен делать, моя дорогая? – с обычным высокомерием отвечал он. – Напиться? Заламывать руки? Мешать акушерке? Вертеться под ногами у врача? Рожать детей – это ведь женское дело, так повелось со времен Евы.

– Вот уж действительно, столько мудрости я от вас не ожидала. – Миссис Пикок прямо-таки источала язвительную любезность.

Две девушки – прислуги по кухне, бывшие свидетелями этой случайной стычки, обменялись украдкой многозначительными взглядами.

Между кухаркой и дворецким велась постоянная борьба за абсолютное господство в доме Эпуортов. Сегодня чаша весов, по-видимому, склонялась в пользу рассерженной мастерицы кулинарного искусства, круглое красноватое лицо которой чуточку помрачнело. Возведя большой палец к небу, она сказала:

– Но я готова поспорить, что если бы рождением этих бедняжек-малышей занимались мужчины, то на свет появилось бы намного меньше детей, мистер Стоунхолл!

В то время, когда дворецкий искал подходящий ответ на это действительно неуважительное замечание, возникло ощущение беспокойства, шедшее из комнат наверху сюда, в полуподвал. Забыв о своем споре, кухарка и дворецкий обменялись озабоченными взглядами и одновременно повернулись в сторону двери.

И даже Роланд Эпуорт отложил в сторону газету, прервав созерцание ее передовой статьи, освещавшей положение промышленных рабочих в Шеффилде, которую он пытался читать уже в пятый раз, не понимая смысла.

С проворством, неожиданным для его массивной приземистой фигуры, он подошел к основанию лестницы, прежде чем доктор Джон Мейолл спустился на последнюю ступеньку. Врач выглядел устало, и, казалось, морщины на его лбу за последние часы углубились и их стало больше.

– Поздравляю, сэр! У вас чудесная, здоровая девочка! – Изнеможение в его голосе плохо сочеталось с радостной вестью.

Эпуорт понял все.

– А моя жена?

– Она зовет вас, сэр. Было бы лучше, если бы вы поспешили.

Роланд предчувствовал это, боялся этого. Все было напрасно. Всей его силы, его большой любви, даже денег, которых у него было предостаточно, не хватило, чтобы отвлечь Сюзанну от ее замысла. Доктор Мейолл его предупреждал. Ни ее здоровье, ни ее физическая конституция не обещали легких родов. То, что она настояла на своем и вообще решила произвести на свет этого ребенка, было огромной, роковой, смертельной ошибкой!

Хрупкая фигурка бледной до прозрачности молодой матери с трудом угадывалась под простынями между резными спинками огромной кровати. Нежный алебастровый тон ее кожи почти сливался с белым шелком подушек, и даже мягко очерченные губы были бескровны и бледны.

Огненно-рыжие блики на ее темных волосах, казалось, погасли, и лишь в ищущих светлых глазах, которые беспокойно перебегали с одного предмета на другой, еще теплилась жизнь. Остановившись на Роланде Эпуорте, они успокоились. Когда он медленно подошел ближе и упал на колени рядом с ее постелью, глубокий вздох приподнял впалую грудь умирающей.

– Мне очень жаль, Роланд, что… это… это не сын, о котором ты тайно мечтал… – выдохнула она угасающим голосом. – Я так желала доставить тебе хотя бы эту радость…

Она с трудом подняла руку и коснулась холодными пальцами угловатого лица мужчины, на котором особенно выделялся крупный нос, выдававшийся вперед, как эркер, из-под широкого лба с редкими волосами над ним. Жесткое лицо. Но иногда оно становилось даже привлекательным, как сейчас, когда его серые мрачные глаза были наполнены любовью пополам с отчаянием и глубокой тревогой.

– Все, чего я хотел бы от жизни, – это тебя…

Эти сказанные хриплым голосом слова каким-то чудом вызвали отсвет далекой улыбки в уголках дрожащих губ Сюзанны.

– Я этого не заслужила… Прости меня, Роланд!

А затем так громко, что он вздрогнул:

– Руперт! О Руперт!

По холодным как лед пальцам, которые он, оберегая, держал в своих руках, прошла легкая дрожь, затем они обмякли. Веки женщины опустились. Сюзанна Эпуорт не пережила родов.

И в этот самый момент, как бы почувствовав потерю, маленькое, только что родившееся существо горько заплакало. Незнакомый резкий звук проник через опустившееся на молодого отца удушающее облако тумана из ненависти и горя.

Осторожно, словно она была из венецианского хрусталя, положил он правую руку умершей поверх левой и поднял их ей на грудь. Затем обернулся и всмотрелся в туго перевязанный сверток, который, как бы в утешение, протягивала ему акушерка.

Ребенок был уже запеленут до подбородка в тончайшее полотно, на безволосой головке топорщился кружевной чепчик. Однако отец видел только печальное, красное, сморщенное личико Арлекина и широко открытый беззубый рот, казалось, скорее принадлежащий сердитому старику, чем младенцу.

– Она здоровая, сэр, и великолепно развитая. Крупная девочка!

Роланду Эпуорту показалось, что акушерка хочет как бы приукрасить его собственную дочь, словно товар, очевидные недостатки которого продавец пытается скрыть, пользуясь сомнительными аргументами.

Как купец, он знал цену подобным уловкам. И хотя стал отцом в первый раз, даже он не мог не заметить, что его и Сюзанны дочь была явно некрасива.

Но, возможно, это было и к лучшему. Может быть, даже очень хорошо.

Он попытался погладить малышку по щеке, но прежде чем дотронулся до нее, ищущая рука ребенка схватила его за протянутый палец и держала удивительно крепко.

– Сохрани эту твою силу, – пробормотал он хрипло. – Она тебе пригодится, потому что ты должна отомстить за свою мать, леди Уинтэш!

– Сэр? – Повитуха наклонилась к нему с выражением любопытства. – Как, вы сказали, следует окрестить девочку?

– Я ничего не говорил. Лучше позаботьтесь о кормилице для ребенка, – резко поставил он ее на место. – Если уж небо так поспешило призвать к себе ее мать, то с крещением оно может и немного подождать. А теперь оставьте меня наедине с моей женой…

Он сохранял свою гордую осанку, пока этот его приказ не был исполнен, а затем вновь повернулся к усопшей и наконец позволил себе отдаться боли, от которой у него перехватывало дыхание.

Покой, который теперь исходил от Сюзанны, смягчил глубокие борозды в уголках ее рта, проложенные болью. Сейчас она вновь походила на красивую молодую женщину, которой когда-то была. Давно, прежде чем ее жизнь была разрушена одним негодяем, бессовестным и бесчестным. Негодяем, которого она, несмотря ни на что, в глубине души все еще любила. Какие доказательства этого еще нужны, если она скончалась с его проклятым именем на устах?

Руперт Кройд, десятый граф Уинтэш, женатый на очаровательной леди Аманде. Отъявленный негодяй, игрок, лжец! Именно он виновен в том, что Сюзанна разучилась смеяться и радоваться жизни. Ему придется за это заплатить! За каждую слезу, за боль, за каждый отдельно взятый вздох, полный отчаяния…

«Я отомщу за тебя, Сюзанна! Клянусь тебе! – твердил про себя Роланд. – Я унижу его и его родных, унижу еще более сильно, чем он проделал это с тобой. И наша дочь станет моим орудием!»

Глава 1

– Итак, я спрашиваю тебя, Леонора Элизабет Пруденс Эпуорт, именем Господа, согласна ли ты взять этого мужчину в законные супруги?

На какую-то долю секунды в голове Леоноры мелькнула мысль о том, что первый раз в течение всей брачной церемонии кто-то действительно поинтересовался ее мнением.

Никто до сих пор не составил себе труда сделать это. Ни ее отец, ни ее будущий муж. Она не имела ни малейшего шанса отказаться от этого союза. Лишь остаток детского чувства противоречия позволял ей думать о том, что ее присутствие в дворцовой часовне графов Уинтэш приветствуется, а может быть, и желанно.

– Церемония пойдет быстрее, если ты сейчас ответишь священнику, моя дорогая!

Это немедленное напоминание последовало не от нетерпеливого жениха, а от отца. Роланд Эпуорт стоял рядом с ней, борясь с неожиданно возникшим ощущением, что его дочь Леонора может в последний момент разрушить так тщательно проработанный им план. Странное подозрение, тем более, что Леонора все двадцать лет ее жизни была настолько послушной, тихой и скромной девочкой, что его ни на секунду не посетило сомнение в ее покорности.

– Я согласна! – прошептала наконец невеста едва слышным голосом.

Святой отец удовлетворенно кивнул и обратился к жениху.

– Итак, я спрашиваю и тебя, Герве Руперт Джеймс Перигрин Кройд, согласен ли ты взять эту девушку в законные супруги, любить и уважать ее до тех пор, пока вас не разлучит смерть?

– Да, я согласен!

И это все, что требуется для того, чтобы заключить брак? Два совершенно чужие друг другу человека, которые в присутствии священника сказали: «Я согласен»? Достаточно ли этого, чтобы из простой дочери лондонского купца превратиться в благородную леди Уинтэш?

Леонора смотрела, как сквозь густой туман. Не только потому, что она была растрогана до слез, которые заволокли ей глаза, а скорее из-за густой кружевной вуали, ниспадавшей легкими складками с украшенной драгоценными камнями диадемы. Вуаль мешала ей рассмотреть лицо мужа. Она видела только руку, которая появилась откуда-то сбоку, для того чтобы надеть тяжелое золотое кольцо на средний палец ее руки.

Жилистая, смуглая мужская рука. Сильная и одновременно узкая, аристократическая. Рука, созданная для меча и шпаги. Леонора едва почувствовала прикосновение этих крепких пальцев, но тем сильнее ощутила тяжесть широкого, украшенного чеканкой кольца.

На ее маленькой округлой ручке оно бросалось в глаза как нечто массивное и грубое, почти языческое во всем своем великолепии.

Позднее она узнает, что это украшение принадлежало к самым ценным вещам из фамильного наследства графов Уинтэш. Утверждали, будто бы кольцо было подарено Вильгельмом Завоевателем первому, известному по старинным документам, графу Уинтэшу за героизм и отвагу, проявленные им в битве при Гастингсе.

Леонора заставила себя прислушаться к следующей речи, в которой содержалась молитва к Богу о благословении новобрачных, и сжала руки с необычным обручальным кольцом.

Хотя внешне она являла собой образец истинного благочестия, у нее вновь возникли «крамольные» мысли.

Как это типично для папы даже во время свадьбы отдавать ей приказы о том, когда она должна открыть рот. Для него эти минуты перед алтарем были вершиной долголетних честолюбивых мечтаний. Для Леоноры же – только результатом неустанного труда.

Оглядываясь назад, она вспоминала, что гувернантки и учительницы сменялись в родительском доме одна за другой, как в калейдоскопе. С тех пор, как она стала себя осознавать, ее готовили к выполнению будущего предназначения – стать леди Уинтэш.

Нет, это неправда.

О том, что именно Герве Кройд введет в свой дом этот образец широкообразованной, домашней молодой женщины, она сама узнала лишь несколько дней назад. До тех пор речь шла только о само собой разумеющихся вещах, совершенно необходимых для молодой девушки, которая однажды станет хозяйкой дома.

Итак, она прилежно учила французский и итальянский языки, скучала во время уроков игры на фортепиано и рисования, с интересом слушала преподавателей географии и математики – и не без успеха. Теперь она может поддержать беседу с иностранными клиентами отца, разобраться в сложных цифрах балансового отчета и организовать любое торжество – от интимного ужина до большого бала.

Правда, пока лишь теоретически. Поскольку ее отец еще ни разу не приводил клиентов в их дом на Кенсингтон-Сквер, а прилежная миссис Пикок никогда не выпускала из рук бразды правления большим домашним хозяйством. К тому же, Леонора, в сущности, была слишком скованна, чтобы разговаривать с человеком, которого она не знала, и не находила слов ни на своем языке, ни из запаса заученных иностранных идиом. От волнения она робела и даже начинала заикаться.

Заиграла фисгармония, и голоса присутствовавших при венчании слились в хорале. Дворцовая часовня замка Уинтэш была, милостью Божьей, довольно мала, поэтому в ней вполне поместились лишь немногочисленные члены семей, слуги и любопытные деревенские жители, присутствовавшие на этом торжественном событии – вступлении в брак одиннадцатого графа Уинтэш.

Сильная рука, поддерживая Леонору под локоть, помогла ей подняться из коленопреклоненной позы. Слабый, но недвусмысленный звук треснувшего шва на одежде чуть было не заставил ее опуститься обратно на мягкую скамеечку.

Отец небесный, этого еще только не хватало!

Оставалось надеяться, что неприятность случилась на таком месте, которое не сразу бросается в глаза. Но она еще утром, когда девушка, служившая в замке горничной, помогала ей надеть платье, почувствовала, что нечто подобное может произойти. С тех пор, как свадебный туалет прислали из лондонской мастерской, Леонора слишком часто с жадностью открывала большие коробки с шоколадными конфетами и жестяные банки с карамелью, которые для нее были расставлены в доме повсюду. Уже давно только ощущение сладкого на языке приносило ей какое-то успокоение.

Напряженно глядя на пол дворцовой часовни, устланный красным ковром, на который падал дождь из полевых цветов – их бросали деревенские дети на новобрачных, – она вышла на улицу рука об руку со своим супругом. Леонора действительно дорого отдала бы за то, чтобы все предстоящие поздравления были уже далеко позади.

Однако никто не интересовался ее желаниями. Впрочем, даже если бы кто-нибудь и поинтересовался ими, то молодая леди Уинтэш была бы крайне удивлена. С раннего детства она привыкла давать отчет своему строгому, деспотичному отцу о каждой прожитой секунде. И только начав самостоятельно мыслить, Леонора осознала свой долг: постоянно подчиняться и трудиться.

Она выполнила все предъявленные ей требования, вплоть до брачной клятвы, связавшей ее с совершенно чужим, молчаливым, гордым аристократом, который сейчас вводил ее в большой зал замка Уинтэш, где их ждал блестящий свадебный пир.

Несмотря на все переживания, у нее хватило мужества подавить новый приступ паники. То, что ее постигла такая обыденная неприятность, как лопнувший шов, именно в день свадьбы, заставило ее нервничать еще больше, чем до сих пор.

Герве Кройд, одиннадцатый граф Уинтэш, не слышал характерного треска рвущейся ткани, но заметное беспокойство своей молодой супруги ясно ощутил. Он бросил быстрый взгляд на закутанную в кремовый шелк и дорогие кружева фигуру.

Ее расшитая жемчугом юбка представляла собой огромный купол, мерно колыхавшийся при каждом движении. А средств, потраченных на густую вуаль из французских кружев, ниспадавшую от