Анастасия Доронина
Если ты меня любишь

* * *

— Лиза!

— О, это ты. Слава богу. Здравствуй, дорогой…

Высокая статная женщина в темных очках подала руку молодому человеку и спустилась с подножки вагона. Пола тяжелой шубы из чернобурки, которую дама попридержала, чтобы не запачкать о ступеньки, на миг приподнялась и обнажила стройные ноги в высоких кожаных сапогах-ботфортах. Женщина легко ступила на платформу и оглядела спешащий вокруг люд хотя и мельком, но свысока; это чувствовалось по гордой, даже высокомерной посадке ее головы и осанке.

— Как ты доехала? — спросил ее молодой человек. Встречающий был гораздо моложе дамы в мехах. На вид ему было лет двадцать пять, но он казался еще юнее. Может быть, из-за светлых, слегка вьющихся волос и ямочек на щеках, проступающих каждый раз, когда он улыбался.

— Ужасно! — ответила его спутница, брезгливо поведя плечами. — Духота в вагоне стояла страшная, в тамбуре накурено, в вагоне-ресторане — только жареная курица, жуткая, картонная, как доска. А попутчики! Господи, Алеша, мне как будто нарочно подсадили каких-то недоумков: толстые, уставшие, потные, вонючие! И все время, представляешь, Алеша, все время лезут с разговорами! Я большую часть пути в коридоре простояла, смотрела в окно. Никогда больше не поеду поездом! Никогда!

— Что ж… Будем считать, что тебе просто не повезло.

Молодой человек, которого дама назвала Алешей, принял у проводника багаж — дорогой кожаный саквояж — и, подхватив женщину под руку, повел ее по перрону.

А вокруг царили грязь, сутолока и суета Ярославского вокзала. Смуглолицые носильщики шныряли сквозь толпы встречающих-отъезжающих, через кучки невнятных личностей и сытых милиционеров. Последние, не обращая внимания ни на лохотронщиков, ни на продавцов паленой водки, прищуривая глазки, выискивали очередную добычу в толпе приезжих.

Вместе с сумраком ноябрьского вечера из всех щелей Ярославского вокзала, как тараканы, повылазили бомжи и вокзальные проститутки. Они смотрели вокруг осоловевшими глазами, приставали к прохожим, искали, чего бы стырить. Запах стоял ужасный, толчея была еще хуже. И как бы ни торопились дама в мехах с молодым человеком побыстрее покинуть это наводящее ужас место, их все же успели десять раз толкнуть, пять раз попросить «на хлебушек» и один раз конспиративным шепотом предложить «охренитильного сексу всего за червонец».

— Воистину, если хочется кого-нибудь очень интеллигентно послать, то в наше время можно обойтись и без слова из трех букв. Можно просто сказать: «А иди-ка ты на три вокзала!» И любой москвич тебя поймет, — весело сказал молодой человек, обернувшись к своей спутнице.

Но дама никак не отреагировала на шутливое замечание, сказанное с целью ее ободрить. Поджав губы, она старалась максимально убыстрить шаг и поскорее миновать эту клоаку.

— Твоя машина далеко?

— Да сразу за воротами. Погоди-ка…

Несмотря на то, что вечер густел буквально на глазах, Алексей сумел рассмотреть в районе пригородных касс нечто такое, что привлекло его внимание. Нахмурившись, он остановился и вгляделся еще пристальнее.

— Что с тобой? — недовольно спросила его спутница.

Не ответив, он рванулся вперед, оставив Лизу позади, и схватил за плечо толстого человека лет шестидесяти. Нервно оглядываясь, этот тип вел (правильнее было бы сказать, волочил) за собой какую-то девушку. Она сопротивлялась, пытаясь вырвать у него свою руку, бормоча что-то нечленораздельное, но ее сопротивление было довольно вялым и, уж во всяком случае, никакого видимого результата не приносило. С девушкой было явно не все в порядке: голова у нее моталась из стороны в сторону, ноги заплетались — толстяку приходилось подталкивать ее в спину. И одета она была тоже странно — слишком легко для промозглого ноября.

От прикосновения Алексея обрюзгший тип, производящий вдвойне неприятное впечатление из-за зачесанных на лысину сальных прядей, обернулся. Поспешность, с которой он это сделал, выдавала его явно нечистые помыслы.

— Чем обязан? Вы кто? Вам что надо? — вопросы толстячок цедил отрывисто, часто облизывая губы. Вокзальные фонари осветили неприятное, потное лицо с бегающими глазками. Толстяк прищурился и торопливо шагнул в сторону, выпустив при этом руку девушки. И она стразу же, как подкошенный колосок, упала на цементный бордюр, отделяющий домики билетных касс от пешеходной зоны.

Не отвечая, Алексей нагнулся к девушке. Теперь было видно, что она отчаянно молода, почти девочка — в синих джинсах, сером, разорванном на рукаве джемпере и двумя детскими косичками, спускающимися по остреньким плечикам. Она лежала на бордюре, поджав ноги в кроссовках и положив голову на руки. Нездоровая бледность узкого лица с плотно закрытыми глазами была видна даже при тусклом свете фонарей.

— Кто она? Ей плохо? — спросил Алексей у толстяка.

Он пожал плечами:

— Понятия не имею.

— Вы знаете эту девушку?

— Не знаю.

— Куда вы ее тащили?

— Я ее никуда не тащил! — взвизгнул толстяк. — Что вы… что вы хотите мне предъявить? Я до нее даже не дотрагивался! Я серьезный человек, я семьянин!

— Слушайте вы, семьянин! Девушке плохо, это совершенно ясно. По-моему, она вообще слабо представляет, что вокруг нее происходит. И вы, видя, что она в таком состоянии, куда-то ее волокли! Куда? К своей машине? Хотели воспользоваться ее беспомощностью?

— Не сметь! Не сметь клеветать на меня! — выкрикивал толстый, продолжая пятиться в темноту. — Я хотел ей помощь… Оказать первую помощь…

Не договорив, он резко развернулся и бросился бежать, смешно виляя широким задом. Через секунду тьма съела его целиком.

— Алеша! — позвала женщина. Голос у нее звенел, как натянутая струна. — Долго мне ждать?

— Подожди, Лиза. — Алексей еще ниже наклонился перед лежащей и осторожно потряс ее за плечи. Реакции не последовало — девушка или крепко спала, или была без сознания.

— Не можем же мы ее так бросить! Кажется, надо врача… Ей плохо, кажется.

— Господи, Алеша! — Его спутница уже подошла, стояла рядом. — «Плохо…» Не плохо этой потаскушке, а хорошо — даже лучше, чем нам с тобой! Неужели ты не видишь, что она просто пьяна, пьяна до беспамятства! Я вообще не понимаю, чего ради ты с ней возишься. Таких вокзальных шлюх здесь тысячи и тысячи! Оставь ее, ради Бога, Алеша, и поехали. Я очень устала!

— Сейчас, — коротко ответил молодой человек. Он провел рукой по щеке девушки, и она вдруг открыла глаза.

— Как тебя зовут? — спросил Алексей. Ответа не последовало; девушка пристально смотрела на него, но явно не отдавала себе отчета в происходящем.

— Как тебя зовут? Откуда ты? Тебе плохо? Как ты себя чувствуешь?

— О господи! — вздохнула дама в мехах.

Девушка вдруг разлепила пересохшие губы и провела перед собой рукой, как будто отгоняя некое навязчивое ведение.

— Не надо, — прошелестела она. — Пожалуйста, не трогайте меня… Не надо…

— Алеша!!!

— Я сказал, Лиза, сейчас! — не оборачиваясь, Алексей бросил саквояж на тележку носильщика, который вертелся рядом. Продолжая придерживать девушку за плечи одной рукой, второй он быстро подхватил ее под коленками.

— Что ты делаешь?!

Не отвечая, он направился вперед с незнакомкой на руках. Она не сопротивлялась: доверчиво обняла Алексея за шею и, уронив ему на грудь голову с косичками, снова закрыла глаза.

— Алеша! Я тебя спрашиваю — что ты делаешь?! Куда ты хочешь ее нести?

— К нам. Мы не можем ее здесь бросить.

— Что?! Ты собрался привести ко мне домой эту шалашовку?! Опомнись! Я запрещаю тебе! Ты слышишь меня, Алеша?! Брось ее немедленно — ты сейчас подцепишь какую-нибудь заразу, бог знает чем она больна! Ты слышишь меня Алексей?! Я буду просто рада, если у нее только вши, а не сифилис или СПИД!

— Прекрати пожалуйста! Какие вши? Человеку плохо, неужели ты не понимаешь! Я не могу ее так бросить.

Пока продолжался этот диалог, все они — Лиза, носильщик и Алексей с девушкой на руках — вышли за территорию вокзала и остановились возле темно-синего «Вольво».

— Лиза, вынь, пожалуйста, у меня из кармана ключи и открой машину.

Дернув плечом, женщина подчинилась. Клацнула брелком сигнализации, уселась на соседнее с водительским место и с силой захлопнула за собой дверь, отстраняясь от всего происходящего.

Алексей осторожно уложил свою ношу на заднее сиденье. Рассчитался с носильщиком, сел за руль. Поднимая колесами брызги воды с мелкими кристалликами льда, машина медленно тронулась с места.

* * *

Женька долго не хотела замечать очевидного — мачеха ее ненавидит.

В этом можно было бы усомниться — ведь, в конце концов, падчерицы почти всегда уверены в обратном. Неродной матери, особенно если девочка знает, что мать ей не родная, трудно доказывать ребенку свою любовь. Но у Женьки была другая ситуация — она обожала Елену Вадимовну, которая появилась в их доме на седьмой год после смерти Женькиной мамы, когда самой Женьке только-только исполнилось одиннадцать лет.

Высокая, худощавая, всегда подтянутая и всегда строгая Елена Вадимовна, однажды явившись, внесла с собой в их дом покой и порядок.

До сих пор Женька с отцом жили ужасно безалаберно. И дело было даже не в том, что картошка у них хранилась грязном мешке под вешалкой, а соль — в банке из-под кофе с кривой надписью «Гречка». Ужас был в том, что дочь с отцом вообще отвергали какой бы то ни было режим и элементарные понятия о долге и ответственности за собственное будущее. Спать они ложились не тогда, когда стемнеет, а когда не спать уже было невозможно — глаза слипались, и утро зачастую заставало их на полу перед работающим в пустоту телевизором. Ели тоже что придется, порой даже и сухие макароны, которые было просто лень варить, и они с хрустом уходили так, как есть, под жаркие споры о только что прочитанной книге или просмотренном фильме.

Когда Юрию Стоянову, Женькиному отцу, говорили, что дочь его ходит в школу в грязной юбке и драных ботинках, он искренне удивлялся, как только может удивляться человек, постоянно погруженный в творческие искания. Женькин отец был художником, точнее, иллюстратором в одном книжном издательстве, но все свободное время посвящал не созданию нового образа Царевен-Лягушек и всяких там Маугли, а своей «заветной», как он ее называл, работе: написанию портрета некой Прекрасной Незнакомки. Портрета этого никто не видел, но, судя по тому, что Юрий Стоянов то и дело запирался в комнате, заменявшей ему мастерскую, и, с треском разрывая одни листы с карандашными набросками, тут же принимался рисовать что-то новое, Незнакомка виделась художнику каждый раз по-разному — смотря по настроению.

Женькина мама умерла от рака крови, едва только девочке исполнилось три года. «Сгорела» — так говорили о ней соседки, вздыхая вслед неухоженной девочке с кое-как заплетенными косичками — на конце каждой из них вяло болталась мятая ленточка, всегда одна и та же. «Сиротинка!» — было вторым словом, которое слышала Женька от соседок в свой адрес, но, в отличие от первого, этого слова она не понимала или, во всяком случае, не примеряла его на себя: своего сиротства девочка не ощущала.

Они с отцом души не чаяли друг в друге. Их отношения в немалой степени базировались на сообщничестве: если Юрию Стоянову случалось безбожно задержать заказанный издательством эскиз очередной обложки (причиной чему нередко становились шумные холостяцкие посиделки в их квартире, когда пиво лилось рекой и Женьку никто не выставлял из комнаты даже в разгар особенных мужских откровений), то наутро Женька звонила папиному главному редактору и нарочито плаксивым голосом говорила:

— Ой, Павел Андреевич, я не знаю, что мне делать! У папы такая температура, я всю ночь ему полотенце на голове меняла… Сыпь такая выступила страшная, по всему телу… И глаза красные, а нос, наоборот, белый… У него грипп, наверное… или этот, тиф… или клещевой энцефалит? Я не знаю, я так боюсь…

— Что ты говоришь, Женечка!

— Честное слово! Но вы знаете, самое страшное, что папа сейчас на работу, к вам то есть, собирается… Сам на ногах стоять не может, горячий, как печка, шатает его — а хочет из дому выйти, чтобы к вам… Вы ведь знаете папу, Павел Андреевич, — он у меня такой ответственный!

— Девочка, скажи ему, что я приказываю, слышишь, ПРИКАЗЫВАЮ ему сидеть дома и никуда не ходить — тем б