Анастасия Доронина
Там, где встречаются сердца

* * *

Сказка о Золушке — самая прекрасная, самая романтическая, самая желанная из всех сказок. Каждая девочка, девушка, женщина хоть раз, да мечтала оказаться на месте замарашки из угольного чулана, которой так волшебно, так удивительно повезло.

— Господи боже мой, ну почему же это произошло не со мной?!

Закрывали глаза — и уносились в царство грез и фантазий, туда, где кипит шампанское, играет музыка, взлетают шлейфы бальных платьев, и ножка в атласной туфельке так легко скользит по натертому паркету, а сильный красивый мужчина в смокинге держит тебя в объятиях, и ты кладешь голову ему на плечо, и сердце бьется часто-часто даже от простого прикосновения крепкой и такой любимой руки.

Просто так, всего на одну минуточку, ну просто помечтать обо всем этом, прежде чем вернуться на кухню к грязной посуде и хмурому, вечно чем-то недовольному мужу, который держит в объятиях не тебя, а пульт от телевизора!

— Господи боже мой, ну до чего же хочется быть богатой, красивой и ни о чем не думать!

Да. Очень, очень хочется. Но…

* * *

…Ни одна из сказок, которые мы так любили читать в детстве, не рассказала нам о том, что же произошло с Золушкой после свадьбы. Долгожданный и желанный Принц в золотых одеждах брал ее за руку и уводил во дворец, кованые ворота захлопывались за ними — и навсегда отрезали любимую героиню от зареванных от счастья читательниц.

— Если бы только знать! Ах, если б я могла знать тогда, чем все это закончится! Я б никогда, никогда не вышла за него замуж… Уж лучше бы умерла! Мама, мама, где ты?! Мамочка, спаси меня…

Алина поднесла руку к лицу — щека все еще горела, хотя ресницы уже заиндевели. Ветер, какой-то особенно колючий и холодный даже для начала января, дул во всю силу своих легких. Слезы замерзали, не успевая скатиться, ледяные крупинки мешали смотреть на дорогу. А на нее следовало бы смотреть, потому что по шоссе то и дело со свистом проносились машины, иногда так близко от обочины, что грозились задеть хрупкую девушку в дорогой белой шубке, длинном вечернем платье и летних туфлях.

Был поздний вечер, почти ночь, а по-бальному одетая девушка неизвестно почему бежала по обочине, часто утопая в снегу. Куда бежала? Судя по всему, вон туда, вперед, к еле видным вдали огням. Откуда?

С бала…

— Я заеду за тобой в половине шестого, — предупредил Он, позвонив днем. — Сам поднимусь только на минуту, чисто переодеться. И сделай так, чтобы я тебя не ждал. Ровно в семнадцать тридцать ты должна быть в моей машине.

— Хорошо… Слава!

— Ну?

— Пожалуйста, не пей днем. Я очень прошу тебя. Хотя бы сегодня…

— Не твое дело.

Муж отключился, не попрощавшись, и Алина, закусив губу и все еще машинально сжимая в руках мобильник, медленно опустилась на роскошный, лакированной кожи диван в их гостиной. Был яркий солнечный день, домашняя прислуга еще несколько часов назад подняла портьеры в огромном доме. Холодные зимние лучи, пробивая себе дорогу сквозь окна из специального стекла (Алина до сих пор никак не могла запомнить его названия — кажется, какой-то особый хрусталь) гоняли солнечных зайчиков по поверхности палисандровых столиков, инкрустированным полочкам, тяжелым напольным вазам, картинам и витражам. Но худенькую девушку на диване солнечные зайчики совсем не веселили. Она машинально следила за их беготней и чувствовала, что хочет плакать, и старалась убедить себя, что слезы наворачиваются на глаза от слишком яркого света.

«Не мое дело… Он сказал, не мое дело… Почему он так сказал? Сегодня к вечеру он опять будет еле стоять на ногах. А там, куда мы поедем, снова напьется так, что охранникам придется подводить его к машине под руки, и хорошо еще, если удастся убедить его не садиться за руль… Нас будут провожать презрительными взглядами, хотя и улыбаться в глаза, и в конце концов я опять услышу у себя за спиной: „Ах, оставьте, разве вы не знаете Славу? Это же уже вполне законченный алкоголик…“ И как же это каждый раз стыдно, как обжигающе стыдно, боже мой…»

Чуть слышно скрипнула ведущая в холл дверь — в проем просунулась румяная мордочка горничной:

— Алина Павловна, вы сегодня уходите?

— Да, Наташа. Проверьте, пожалуйста, в порядке ли смокинг Вячеслава Карловича. И тоже можете быть свободной до завтра.

Молоденькая горничная в синем форменном платье кивнула и скрылась в анфиладе коридоров, а Алина все еще не могла заставить себя сдвинуться с места.

Надо было начинать что-то делать — до бала в Манеже, куда они были приглашены, оставалось каких-нибудь пять или шесть часов, и пора было звонить парикмахерше, маникюрше, обдумывать детали туалета и переделать еще кучу дел, которые давно уже не доставляли никакой радости.

Еще не обернувшись, она услышала за спиной сопение и тяжелую мужскую поступь. За сорок с лишним лет супружества, тридцать из которых были проведены в беззаботном безделье, свекровь так и не научилась бесшумно ступать, дышать, разговаривать и вообще придавать своим жестам и интонациям хотя бы минимум грациозности. Высокая женщина с прической башней и в чересчур ярком для ее широкой фигуры костюме (про таких дам говорят — «крупная») пересекла комнату и остановилась перед Алиной, неодобрительно поджав густо напомаженные губы.

— Ну? — спросила она наконец.

— Это Слава звонил, Тамара Андреевна.

— Понимаю, что не премьер-министр Великобритании. Зачем бы это понадобилось министру звонить такой ничем не примечательной личности, как ты. — Шутки у свекрови были такими же неуклюжими, как и она сама, но окружающие давно к этому привыкли. — Что он сказал-то?

— Сказал, что заедет за мной в половине шестого.

— И опять до утра?

— Наверное. Вы же знаете, это не от меня зависит.

— Милочка, если бы ты была хорошей женой, от тебя бы зависело в этом доме все! Четыре вечеринки за последнюю неделю — это много даже для того положения, которое Славик занимает в свете, тебе не кажется?

— Кажется.

— Почему же ты позволяешь? Ты же знаешь, у него больная печень! Ему нельзя столько пить и есть, а на этих ваших банкетах постоянно наливают да подносят! Завтра Славик опять будет лежать наверху весь белый и попросит вызвать ему врача. А у меня сердце разорвется от этой сцены… Я прожила со Славиным отцом сорок три года, и за это время мой муж никогда, я подчеркиваю, никогда не жаловался на какую-нибудь болячку! Это был настоящий дуб, большой и могучий, который шелестел благодаря исключительно моим заботам! Кашка на завтрак, парное мясо на обед и не больше ста граммов хорошего коньяка за ужином — вот, если тебе угодно знать, секрет семейного благополучия!

— Боже мой, чего вы от меня хотите?! Чтобы я надела халат и пошла на кухню варить вашему Славику манную кашку?! Глупость какая! Полный дом прислуги. Да и не будет он есть кашку, вы сами знаете. Он уже полгода как вообще дома не обедает.

— Да! И это показатель!

— Показатель чего?

— Того, что ты не можешь создать в нашем доме достойный семейный уют! Если Славика постоянно нет дома, если он работает с утра до вечера, то ты должна чувствовать себя обязанной сделать все для того, чтобы муж каждый вечер хотел вернуться домой, а не зависать черт знает где до рассвета!

Свекровь грузно опустилась на второй диван напротив Алины и шумно задышала, широко раздувая ноздри. Сейчас она была похожа сразу на несколько разгневанных слоних.

А Алина почувствовала, что с нее хватит.

— Знаете что, — сказала она, вставая, — всему этому есть более простое объяснение: мой муж и ваш сын с утра пораньше уезжает из дому только для того, чтобы иметь возможность свободно напиваться в компании таких же бездельников, как и он сам. И не слушать нотаций ни от вас, ни от меня.

— Он работает! — взвизгнула свекровь, хватая со стола толстый журнал в глянцевой обложке.

Алина подумала, что женщина хочет швырнуть в нее этим журналом и инстинктивно отшатнулась, но Тамара Андреевна стала энергично обмахивать им свое разгоряченное лицо.

— Мальчик уходит на работу с утра, приходит почти ночью, он пашет, как вол, вкалывает на благо вашей семьи…

— Вы сами знаете, что это неправда. В лучшем случае он может предполагать, в каком конце Москвы стоит здание, где расположен его рабочий кабинет. И я лично не исключаю, что в последнее время он даже и этого не помнит. Потому что память свою он пропил, точно так же, как…

— Как что?!

— Ничего. Я пойду. — Не говорить же взбешенной свекрови, что она хотела сказать «точно так же, как он пропил нашу любовь». Произнесенные вслух, да еще в присутствии чужого человека, эти слова будут звучать высокопарно и фальшиво.

— А ты осмелела, девочка, — прошипела сквозь зубы Тамара Андреевна. — Кто бы мог подумать, что робкий заморыш превратится в такую махровую нахалку! Да-а, недоглядели… Отъелась на наших хлебах, и зубы начала показывать, ты смотри… И ведь предупреждала я Славика, не бери, не бери в дом оборванку. Недаром говорит пословица: пусти свинью за стол, она и ноги на стол.

Алина устало отвернулась. Выходя из гостиной, она спиной чувствовала полный ненависти взгляд. Но эта ненависть ничего не всколыхнула в душе. Вот уже год, как она оставила попытки добиться в этом доме хотя бы чьего-то к себе расположения.

Ей стало все равно.

* * *

А ведь когда-то она входила сюда с такой отчаянной решимостью понравиться, с таким желанием заслужить любовь живущих здесь людей, что, казалось, мигни ей Тамара Андреевна — и она кинется протирать многочисленные зеркала, витражи, полировать мебель и на коленях ползать по тяжелым коврам, выбирая из них соринки. Не для того, чтобы унизиться и тем самым угодить Тамаре Андреевне и мужу. А для того, чтобы выказать благодарность дому, где ее приняли, чтобы быть здесь полезной. Это может показаться странным, но за два года жизни в богатом особняке Алине дольше всего пришлось привыкать к тому, чтобы обходить прислугу, моющую лестницу или вытирающую пыль, и не испытывать острой потребности кинуться на помощь.

Да и что в этом удивительного? Ведь Славик нашел ее именно такой — на ступенях лестницы с тряпкой в руках, которую она как раз отжимала в мыльной воде. Выбившиеся из-под косынки волосы липли к вспотевшему лицу, и само лицо было красное, разгоряченное, без косметики и с темными полукружьями теней под глазами — от усталости.

Она отжимала швабру над белым с красной надписью по борту ведром («ГубернаторЪ» — было написано на нем, и это было название ресторана) и, машинально глядя, как стекает мыльная вода, с удовольствием думала, что ей осталось домыть всего два лестничных пролета. Тело ныло от усталости, и, на миг прикрыв глаза, Алина представила себе, как она доберется до дому и рухнет на кровать. «Завтра суббота, — пронеслось у нее в голове. — Наконец-то. Значит, можно будет поспать часа на два больше обычного». Она с трудом разогнулась (ныла спина) и локтем (руки были в огромных, с раструбами, резиновых перчатках) откинула со лба челку и оглянулась, ожидая увидеть длинную, сверкающую чистотой и высыхающими влажными следами лестницу.

И вздрогнула от неожиданности: в метре от нее стоял одетый в безукоризненный черный в тонкую полоску костюм полный молодой человек с ранними залысинами в светлых, почти желтых волосах и нетвердым взглядом. Облокотившись на перила, он смотрел на Алину, слегка приподняв белесые брови и вытянув губы трубочкой так, как будто только что хотел свистнуть, да передумал.

— Кто вы? — спросила она испуганно. — Вам… что надо?

Испуг был вполне объясним: появление хорошо одетого мужчины на «черной» лестнице ресторана могло удивить кого угодно. Посетители и начальство по ней никогда не ходили — к их услугам был центральный вход, залитый огнями, застеленный коврами и уставленный официантами. По «черной» лестнице сновали только рабочие кухни, уборщики, грузчики и прочая далеко не парадная обслуга.

— Не бойся, — сказал он примиряюще. — Не трону.

Голос у него был глуховатый, с какими-то сиплыми интонациями.

— Я не боюсь. Я просто подумала — вы, наверное, заблудились? Выход в банкетный зал через эту дверь, потом прямо по коридору и…

— Да знаю я. — Он дернул плечом и, чуть поменяв позу, снова облокотился на перила.

Помедлив некоторое время, Алина медленно отвернулась и вновь взялась за швабру