Анастасия Доронина
Все только начинается

* * *

Все началось как всегда — с нелепой случайности. Именно случайности и разбивают в осколки то, что кажется нерушимым. В тот зимний вечер человек, которого я любила и с которым прожила двадцать с лишним лет, выбросил меня из своей жизни. Вышвырнул так небрежно и не задумываясь, как будто я была отслужившим половичком: о него еще можно было бы вытирать ноги, но в новый интерьер он ну никак не вписывается…

И я осталась совсем одна.

* * *

…Я рылась в сумке уже десять минут, затем, чертыхнувшись, вытряхнула ее содержимое прямо на мраморный подоконник в холле — ключи не находились! А в карман я их никогда не кладу — такая связка… Итого: если я, по своей вечной рассеянности, не обронила ключей бог знает где, то оставалась последняя возможность найти их в салоне машины. Для чего предстояло проделать обратный путь от запертой квартиры до подземного гаража.

Хорошо, что Павел еще не возвращался. Наверное, возится с нашим джипом, щелкает замками, полирует зеркала — единственная хозяйственная работа, на которую еще способен мой муж. Но я рада, что сейчас наверняка встречу его на полдороге. Перспектива спускаться вниз, идти гулкими полутемными коридорами, пугаясь звука собственных шагов, и затем таким макаром возвращаться, ощущая на шее и спине холодные лапки трусливых мурашек мне не улыбалась совершенно. В свои сорок с лишним лет я все еще ужасно боюсь темноты и больших неотапливаемых помещений.

Глубоко вздохнув, я прижала к себе сумку и двинулась вниз, подметая ступени полами шубы. Дом у нас большой, с широкими лестничными пролетами, мрамором на стенах и лепниной на потолке, из разряда тех, которые принято называть «элитными». Мы переехали сюда совсем недавно. И я никак не могу заставить себя относиться к этим пятикомнатным хоромам, которыми так гордится Павел, как к семейному гнезду.

«В тебе играет неистребимая плебейская кровь», — говорит муж, с явным удовольствием попыхивая двадцатидолларовой сигарой (он и курить-то начал недавно, только для того, чтобы иметь возможность вот так вот небрежно-аристократически отрезать кончик гавайской сигары золочеными ножничками). А я и вправду вздыхаю по нашей старенькой, но такой милой «сорокапятке» на «Речном вокзале», где, может быть, и не было особенно просторно, но находилось место и для старых друзей, и для милых сердцу воспоминаний. Пришпиленные к дешевым обоям канцелярскими кнопками рисунки моих детей были мне дороже, чем суперсовременная и такая же супердорогая обивка стен в новой холодной квартире…

Но что толку вздыхать? Десять лет назад Павел решил попробовать себя в мебельном бизнесе, пять лет назад стал зарабатывать первые серьезные деньги, а год назад мы переехали в этот роскошный дом на Кутузовском. Стали жить богато, но скучно. Единственное, что мне остается, — это не слишком об этом задумываться.

* * *

Через анфиладу подвальных помещений из подземного гаража пробивался тускловатый свет. Второй час ночи — владельцы машин, что выстроились здесь ровными рядами, уже наверняка видят десятый сон. Светились фары только нашей машины. Павел действительно не торопился закрывать «Мицубиси аутлэндер» — на мой взгляд, больше похожий на здоровый черный катафалк, чем на машину.

Муж не видел, как я подошла. Он стоял спиной ко входу в гараж, облокотившись на открытую дверцу авто, и разговаривал по мобильному телефону.

«Так поздно! С кем это?..» — успела я удивиться, прежде чем услышала его первую фразу:

— Я — очень! А ты?

Тон, с каким это говорилось, был исполнен ласки, какой я не слышала в его голосе вот уже лет пятнадцать… Я замерла.

— Ну не надо дуться, котенок… Это было официальное мероприятие, туда я мог только с женой. Я все компенсирую тебе, обещаю. Скоро. Нет, скоро. А угадай! Нет, котеночек, так не годится, иначе сюрприза не получится. И я тебя. И в лобик. И в глазки. И в шейку. И в грудки, в каждую по очереди. И ниже…

Он тихо рассмеялся и зашептал в телефон что-то уж совсем интимное. По-прежнему машинально прижимая к себе сумку, я прислонилась к стене, даже через шубу чувствуя, как подвальный холод сковывает меня. Или это был другой холод? Во всяком случае, цементный пол стал уплывать из-под ног, а сердце внезапно сжалось в ледяной кулак.

— Ну пока, моя хорошая. Завтра увидимся, обещаю. Думай обо мне сегодня. И я… Если ты мне приснишься такая, какой я тебя люблю — голенькая и хорошенькая, — то с меня двойной подарочек… Ты уж постарайся, зайчик, приснись — я буду очень-очень ждать… Пока. Пока. Пока. Люблю тебя, котик мой сладкий…

Мой муж захлопнул крышку мобильника, коротко рассмеялся каким-то своим мыслям и обернулся, наверное, чисто инстинктивно. У него был вид вполне счастливого человека — счастливого еще и тем, что сумел нашкодить себе в удовольствие. Щелкнув брелком сигнализации, Павел, насвистывая, двинулся к выходу. И остановился, увидев меня.

Я смотрела прямо ему в глаза.

Мы молчали.

Если в серьезном бизнесе мой муж и научился чему-нибудь в совершенстве, так это быстро овладевать собой в неожиданных ситуациях. Взгляд его, встретившись с моим, хранил растерянность всего какую-то секунду. В следующее мгновение серые глаза приобрели стальной, холодноватый блеск и смотрели надменно — таким я видела его, когда он беседовал с подчиненными, которых втайне научился презирать.

— Иди домой, — спокойно сказал он.

— С кем ты разговаривал?

— Тебе не надо было подслушивать.

— С кем ты разговаривал?!

Не отвечая, он спокойно прошел мимо меня и покинул гараж…

Цепляясь одной рукой за стену — голова продолжала кружиться, — я поплелась следом. Все время, что понадобилось нам, чтобы дойти до квартиры, Павел ни разу не оглянулся. Он неторопливо поднимался по лестнице, поигрывая брелком от машины, и даже что-то насвистывал!

Когда мы вошли в квартиру, дверь захлопнулась с каким-то особенно громким звуком. Как гильотина…

* * *

Он спокойно повесил на вешалку пальто, кашне и, приглаживая волосы, прошел в глубь квартиры, ни разу не посмотрев на меня и даже не оглянувшись. Я тоже сняла шубу, хотя мне очень не хотелось этого делать — холод не отпускал меня, руки были совсем ледяными. И эта слабость…

Павел сидел в спальне на нашей общей кровати и стягивал через голову рубашку. Пиджак небрежно валялся рядом. Он все время разбрасывал вещи, совершенно не считаясь с тем, что мне приходится подбирать все за ним и приводить в порядок. О том, чтобы нанять прислугу, у нас речи на заходило. Хотя, заведи Павел такой разговор, я бы наверняка высказалась против: не будучи любительницей светских развлечений, я все-таки предпочитала чувствовать себя хоть в чем-то полезной…

Но сейчас этот скомканный и брошенный пиджак и мятая рубашка, которую он швырнул сверху, совершенно уверенный, что все это я должна убрать еще до того, как начну сама раздеваться, вывели меня из себя. Отчасти это было хорошо, потому что моя заторможенность мгновенно исчезла, и я стала чувствовать приближение истерики, какой со мной не было уже давно, очень давно!

— Сейчас же встань и убери свои вещи! — закричала я, топая ногами. — И вообще не смей раздеваться, когда я с тобой разговариваю! Немедленно встань и объясни мне!!!

— Что объяснить? — спросил он очень спокойно.

— Все! С кем ты сейчас разговаривал! И вообще, что происходит! Что с нами происходит, Павел?!

Сохраняя на лице выражение вежливого терпения, он хладнокровно пожал плечами.

— Извини, я думал, что ты и сама все поняла. Не вижу, о чем тут еще разговаривать.

— Что я поняла?!

— Что я люблю другую женщину. Извини.

И он отвернулся от меня, показывая, что разговор окончен. Я стояла, окаменев. А он взял из шкафа полотенце и прошел в ванную, откуда вскоре донесся мерный шум льющейся воды.

Как была, в шапке и с прижатой к животу сумкой, я сползла вниз по стене. Это был не обморок, но нечто очень на него похожее.

* * *

Сама не знаю, что было ужаснее: что я узнала про любовницу или то унизительное положение, в которое он меня поставил, бросив посреди комнаты и даже не удосужившись каким-либо образом объясниться. В голове стоял плотный густой туман. Сквозь него бились какие-то мысли, горохом стучали о черепную коробку, мне казалось, что я слышу этот настойчивый стук, какие-то смутные голоса… Состояние странной отрешенности, когда я все видела, все слышала, но ничего не понимала, продлилось недолго — всего несколько минут.

Потом я встала. Поплелась в прихожую, сняла наконец с себя шапку, сапоги. Все это я делала машинально, ощущая страшную тяжесть в руках и ногах. Мне стоило огромных усилий стащить даже платок с шеи. Примятые под шапкой волосы лежали влажной спутанной паутиной — зеркало в прихожей отразило и это, и темные круги под глазами — тушь потекла… Я отрешенно смотрела на свое отражение и ничего утешительного не находила в этом зрелище. И в молодости-то я не отличалась особой красотой, а уж сейчас, когда за сорок, и этот возраст как будто вычерчен на лбу двумя глубокими морщинками, и та же Каинова печать проставлена вокруг глаз, рта и на шее — и вообще не приходится надеяться на то, что муж будет любить с той же пылкостью, что и двадцать лет назад.

А любил ли он меня даже тогда? Эта мысль внезапно обожгла изнутри. В одну минуту передо мной пронеслись годы нашей совместной жизни.

* * *

…Двадцать два года назад я была студенткой экономического факультета политехнического института, не имевшей ухажеров, но имевшей прочную репутацию «своего парня» у всей мужской половины нашего курса. Считается, что быть «своим парнем» — это очень лестно. Однокурсницы завидовали мне — их никто не приглашал в чисто мужские компании, им не доверяли секретов, они никогда не были свидетельницами скупых мужских слез, пролитых у меня на плече из-за предавшей подруги или неразделенной любви.

— Тебе везет. Наши мальчики от тебя просто не отходят, Танька! Я бы не знаю, что отдала бы, чтоб узнать, что там у них на уме, а тебе они сами все рассказывают… — говорила мне ближайшая подруга Светка Веснушкина.

И ее мнение разделяли все наши девчонки.

Конечно, я скромно опускала глаза и придавала лицу выражение покорности судьбе. Дескать, я и сама не рада, что являюсь ходячим хранилищем чужих любовных секретов, но от своей планиды разве убежишь!.. Но на самом деле глубоко внутри меня царапала зависть. Да, мои однокурсницы не приглашались на мальчишники и пивные посиделки, как я. Но в сравнении со мной у всех этих девчонок было одно несомненное преимущество: они были любимы. Даже Светка, которая имела минимум мозгов, но обладала длиннющими белокурыми локонами, которые с успехом ей мозги заменяли, тасовала кавалеров с той же скоростью, что и свои любимые карты Таро. Пусть в данном случае это была не любовь — но хотя бы иллюзия ее. А у меня не было и этого…

Я уже говорила, что была далеко не красавицей. Но и «серой мышкой» меня тоже было не назвать: короткая мальчишеская стрижка, стройная, всегда затянутая в джинсы фигура, большие серые глаза. Просто мне, наверное, не везло. Мальчики хлопали меня по плечу, угощали сигареткой, стискивали при встрече ладонь крепким мужским рукопожатием. Но никому из них не приходило в голову подать мне в раздевалке пальто, донести до остановки сумку с учебниками, подарить на 8 Марта хотя бы одну дохлую розочку в запотевшем от морозца целлофане…

А Павел был самым интересным молодым человеком на всем курсе. Высокий, стройный, красивый — весь этот стандартный набор в нем присутствовал. Но еще в Павле было нечто такое, что выгодно отличало его из всего потока. Он точно знал, чего хотел. Всегда, с первого курса. Мечту его можно было определить в двух словах: быть первым. Всегда и везде. Первым в учебе — за все пять лет у него в зачетке не появилось ни одной четверки. Первым в спорте — он был капитаном одновременно и волейбольной, и баскетбольной команд нашего потока. Первым в одежде — именно Павел, вызывая жгучую зависть, впервые появился в коридорах института в югославском вельветовом костюме, которые тогда только входили в моду…

И, конечно, он хотел быть первым в любви. Признанная красавица факультета Лара Ольховская подвергалась со стороны Павла небывалым атакам, за которыми, затаив дыхание, наблюдал весь курс.<