Анастасия Комарова
Чудовище и красавица


Чудовище и красавица

Посвящается фан-клубу группы «Танцы Минус» и девушке под ником Любася

Но по-своему несчастное

и кроткое,

Может, было то животное…

В. Высоцкий

И даже если это счастье,

Ты выбрал синий фломастер.

Перечеркнул это небо.

Перемахнул быль на небыль.

В. Петкун

Голос лениво и дерзко скользит по лезвию бритвы.

Скорее сам режет черный пластик динамиков в углах теплого, искусно затемненного пространства. И рвет атмосферу уютного покоя. Атмосферу, которую прилежно соткали здесь, тонко переплетясь, обычные для таких мест запахи — кофе, свежая выпечка, энергичный и невесомый дневной парфюм.

Умные люди говорили, он как наркотик. Без него плохо. С ним — еще хуже.

Она не верила и верила, смеялась и делала вид, что боится. Именно делала вид, потому что ей уж точно бояться было нечего.

Бывают такие девушки, словно заговоренные от любых наркотиков, так же как от всего остального — зависти, прозы, предательства, разочарований. Не иначе добрые феи дают им при рождении эту лучшую защиту — безоговорочную, как дар, любовь всего мира и ко всему миру. Настю они наделили еще мечтательным, чутким умом и твердым сознанием собственной исключительности. Бывают такие сказочные Настеньки, неосознанно и стойко верящие в свое предназначение — расколдовывать, разрушать злые чары, снимать любые заклятия одной лишь верой в любовь и счастье.

Вот уж не думала она слушать здесь радио. По уму в таком месте должен бы звучать джаз, ну или в крайнем случае рэгги — ан нет! Такова, видимо, особенность молодой русской демократии: концептуальное кафе или простая забегаловка — не имеет значения. Везде гоняют FM, и форматы по-прежнему для всех одни. Разница лишь в правой колонке меню.

Впрочем, их дело, даже забавно, только вот зачем она сегодня здесь оказалась? Именно сегодня, когда почти уже поверила в желанное избавление от зависимости. Когда весь год — с ломками, слезами, токсикозом и мыслями о суициде — из крови заботливо, методично и профессионально выгонялся смертельный яд. Отравляющая субстанция, единственная способная придавать жизни смысл. У нее вроде получилось — и не могло быть иначе. Бывают такие принцессы, которым просто не суждено умереть в грязной канаве от передоза. И вот теперь — что это?! Последнее искушение или повод к срыву?

Иду по дороге, заплаканной дождиком,
И ветер в лицо так целует меня.
Иду по дороге, тебя представляя под зонтиком,
И губы твои вместо ветра меня
Целуют так нежно…
Целуют так нежно…
Целуют так нежно…
Но это — не я…[1]

Голос дрожит, словно вот-вот заплачет. Или рассмеется. Или сейчас иссякнет, сорвавшись на стон или предсмертный хрип… но ничего такого не происходит. Разве только ты вдруг понимаешь, что невольно плачешь. Или смеешься. Или стонешь. Или умираешь — в зависимости от природной склонности.

Она уже привыкла, только странно было услышать его здесь.

Официант под стать месту — симпатичный мальчик, явно студент, явно платного отделения, явно рекламного факультета, готов до конца смены отважно умирать от скуки в ожидании редких, слишком уж дорого, посетителей. Передавая бармену заказ, он вдруг оживился, прибавил звук, быстро оглянулся на элегантную блондинку за столиком в дальней нише — не мешает ли? А потом прислонился к стойке, вперил глаза в потолок и, забывшись, растворился в песне.

Мешает. Мешает. И ты, дружок, даже не представляешь как.

Этот голос раздражает и, как всегда, уводит за собой.

И, как всегда покоряясь, ее взгляд покидает мягкие, сливочно-карамельные тона уютного зала. И в роскошном проеме окна она видит совсем другое. То, чего не должна и не желает сегодня видеть. То, что идет вразрез с советом доброго доктора. Для поддержания душевного покоя ей прописаны радостные цвета, теплый климат, спокойная музыка… Скоро, слишком скоро все это у нее будет.

А пока — прозрачно-серый снег слипся в крупные, влажные комки. Презрев собственную тяжесть, они несутся параллельно земле, врезаются в глянцевые бока иномарок не менее злобно, чем в мутные стекла измученных «жигулей». Ледяная серая грязь выстреливает из-под колес, лупит, в хулиганском раже не разбирая направления и силы, в витрины дорогих кафе, в лица прохожим. Которые, бедняги, не знают, что делать с руками — то ли хватать полы взлетающей одежды, то ли закрывать мокрое, замерзшее лицо.

Апрель… Снег, жуткий ветер и мороз. Простуды, депрессия и синдром хронической усталости. Скоро они исчезнут. И все же навсегда останутся с ней.

Ни на что другое не дает надежды этот голос.

Хриплый и нежный, он вибрирует, срывается то на одну, то на другую сторону острой грани. Плотный бархат тембра вдруг фамильярно растягивает тревожная, пронзительная интонация московской шпаны, дразня предчувствием опасности… и голос рвется. И повисает под потолком лохмотьями короткого густого дыхания.

— Энергетика так и прет! — радостно констатировала когда-то подруга Лера.

Это было давно — в прошлом году, в иной жизни. Когда Настенька была еще принцессой. Когда еда еще имела вкус, цветы — запах, а жизнь — смысл.

— Хорошая энергетика, полезная. И для души, и для тела!

Так говорила Лерка, и уверенная линия слишком тонких ухоженных бровей на тонком, слишком ухоженном лице неуловимо менялась, когда она добавляла, поучительно подняв пальчик:

— Для тела в основном — ниже пояса. У него сексуальная чакра открыта, забыла, какая по счету, та, что между пупком и лобком…

И они улыбались друг другу сдержанно и понимающе. В их улыбках была та особая порочность, какая доступна лишь невинным.

— Удачный имидж. Как это… Эрос и Танатос в одном флаконе!

Лера тогда окончила институт связей с общественностью и выискивала PR во всем, что попадалось ей на глаза. А найдя, принималась подвергать очередное явление смачному анализу.

— Смесь полового инстинкта с материнским — беспроигрышный вариант, просто на пятерочку!

С ней трудно было не согласиться. В самом деле. Эти странные глаза — глаза ребенка, который недавно плакал, на усталом лице взрослого мужчины… Как она сказала? Смесь полового с материнским? И верно, убийственное сочетание. Неосознанная амбивалентность разит наповал — не одно, так другое, в зависимости от характера смотрящей, заденет, заставит остановиться, собьет дыхание. Не в сердце, так внизу живота застрянет этот образ, чтобы ныть, напоминая о себе, как старый ушиб перед сменой погоды. А еще бывает, и это уже серьезно, что навылет прошибет голову — ну, это когда все вместе. Когда «удачно» сойдутся обстоятельства — инстинкты и рефлексы, две порции текилы, твоя молодость и его голос…

— Ваш чай, пожалуйста, — прилежно выговаривает доброжелательный мальчик.

Он забавный. Даже привлекательный. Почему он ее так бесит? Не потому ли, что умышленно наклонился пониже, пытаясь рассмотреть лицо, когда зажигал свечку? Какая к черту днем свечка… Потому что подошел чересчур близко? Ему интересно вдохнуть запах духов загадочной посетительницы.

— Спасибо…

За толстым стеклом изысканно неровного бокала дрожит душистое вещество. Запах тонкий. Слишком тонкий — такой, что пить не хочется. Запах скорее духов, чем напитка. Полезный напиток — успокаивает нервную систему, очищает сосуды, способствует пищеварению. Она с подозрением заглядывает в бокал. Там, в глубине горячей субстанции, экзотические сушеные цветы распускаются у нее на глазах, а кажется — это живые каракатицы, уродцы, осьминоги-карлики шевелят щупальцами, выворачиваются наизнанку, сваренные заживо в зеленовато-желтом кипятке. От них поднимается теплое марево странно пахнущего пара.

В самом деле можно это пить? Она поняла, что не будет.

Легкая суета за спиной — еще две посетительницы, единственные, кроме нее, выбрали из свободных столиков именно тот, что рядом. И принялись нарушать интимно-музыкальную тишину.

— Ну и как у вас? Вообще, какой он? — спрашивает одна равнодушно и проникновенно. Так может спрашивать только барышня определенного возраста.

Вторая отвечает не сразу, сначала чиркает зажигалкой и шумно вдыхает. Капризно растянутый говор выдает в них юных москвичек.

— Вроде нормально… Не знаю…

— Ты его любишь? — с жадной надеждой спрашивает первая.

— Какая у него машина, ты не представляешь! Таких в Москве штук пять от силы…

Почти театральная пауза после этой реплики заставляет ее слабо улыбнуться, впервые за день.

— Ну, он же тебе нравится? — немного недоуменно интересуется первый голос.

— Он весь мир видел, по четыре раза в год выезжает, в индивидуальные туры.

Она морщится. Превращает улыбку в стандартную гримасу. Продолжение разговора известно ей почти дословно.

— А-а… Здорово! Ну а в постели он как? — Надежды все меньше в трепетном голосе.

— Он мне вчера шубку подарил… Недурное качество, даже мама оценила. Жаль только, короткая, по колено…

Собственная кровь продолжает совершать маленькое предательство, норовит в любую секунду остановиться, сладко замерев в венах. Песня не кончается. И она не выдерживает. Со злорадным облегчением достает сигареты. Пачка странная — явно не новая, но почти полная. Она не курила уже, наверное, недели две — бросала. Наплевать. И вот бумажная палочка привычно тлеет в ухоженной руке. С фаланги безымянного пальца сорвался голубой луч, жестко ударил в глаза, туда же угодил дым неловко прикуренной сигареты. И снова это слишком знакомое и старательно забываемое ощущение, когда от первой слезы так несносно режет веки.

— Он, конечно, тот еще перец! — с уважительным смешком говорила когда-то давно умничка Лера. — Но, согласись, когда слышишь это… Хочется дать ему все счастье и утешение мира… Хочется дать ему все… Хочется дать ему… Хочется дать… Хочется…

Так говорила Лера, и они принимались хохотать, счастливые и пьяные собственным цинизмом и свободой.

Обещала же не курить… зачем? Остается недоумевать. Она придвигает пепельницу, задумчиво рассматривая кольцо…

Недавно на Кузнецком она сама выбрала этот перстень. Нет, нет, камень не самый крупный. Просто самый дорогой. Отутюженный менеджер суетливо демонстрировал какие-то бумажки, толкуя о несусветной чистоте камня. Павлу такая покупка ничего не стоила. Молодой преуспевающий банкир, член совета директоров, совладелец крупного коммерческого банка. Он давно и надежно волочился за ней. Забавно было наблюдать, как сочетается с робостью классического «головастика» напор состоявшегося дельца. Она давала ему надежды не больше, чем всем остальным, не менее достойным кандидатам, а среди них встречались молодые спортсмены, престарелые плейбои, веселые программисты и брутальные бард-роковые певцы…

И потому совершенно ошалел, когда этой зимой, сразу после Нового года, а точнее — на одной из разудалых святочных вечеринок, сбылось то, о чем он и не мечтал, тем более что способность мечтать не входит в VIP-набор его сильных сторон. Зато там есть полезная привычка брать быка за рога, благодаря которой теперь они — одна из самых заметных пар столичного бомонда. Оба угодили в этот круг избранных, он — благодаря своим деньгам, она — внешности и профессии.

Интеллигентные люди, они не дают повода для скандалов и сплетен. Все у них «чинно, благородно». Уважение, взаимопонимание, спокойная гармония отношений — как и положено у любящих пар. Увлекательное будущее, красивая жизнь. И они даже не без удовольствия снялись для одного глянцевого журнала. Фотография вышла милая: она — безукоризненно хороша и непринужденна, а он, порозовевший от непривычного внимания репортера, трогательно приподнял светлые брови и доверчиво прижимается к ней добротной тканью костюма от Brioni.

Только однажды — это было в самом начале весны, когда мартовский ветер терзал рекламные щиты и Москва окончательно утонула в снегу, на нее вдруг обрушилась истерика. Странная — практически на ровном месте.

В тот вечер Павел, расслабленный от шампанского и неожиданного счастья, опустился на колени перед помпезным псевдосталинским креслом. Трепетно взял полулежащую в нем невесту за руку. И предложил ей провести «медовую неделю» в Париже.

С ней было что-то страшное. Пришлось вызывать врача, испугались все не на шутку… Потом, благодаря стараниям щедро оплачиваемых специалистов, сердечной заботе близких и силе молодого организма, срыв забыл