Анастасия Логинова
УСАДЬБА

(Лидия-1)

Аннотация

Лидии – сироте и одной из лучших воспитанниц Смольного – хватает в жизни и собственных загадок: кто она, кем были ее родители, и почему ее, дочь французских подданных, вывезли в Россию, когда она была ребенком? Поездка в старинную и полную загадок усадьбу, принадлежащую отцу ее лучшей подруги, виделась для Лиди лишь местом, где можно попрактиковаться в решении задачек «на сообразительность». Ведь Лиди не может, в силу характера, оставить задачки нерешенными – а их в усадьбе масса.

1884 год

Российская Империя, Петербург, Смольный Институт благородных девиц


Глава I

Я всегда боялась поздних визитов. Когда была девятилетним несмышленышем и жила с родителями в Париже, таким же поздним вечером как сегодня к нам постучали. Родители мои засуетились, заспешили собираться в дорогу и, верно, не предполагали тогда, что спустя всего несколько часов потеряют меня навсегда. И позже я не раз убеждалась, что от поздних посещений одни беды.

Сегодня был тихий майский вечер. Я и еще несколько девушек находились в комнатах начальницы института, где мы имеем счастье обучаться. Китти Явлонская читала вслух, а остальные девушки занимались шитьем, когда дверь в апартаменты тихонько скрипнула, и на пороге появилась одна из горничных. Едва я взглянула на ее лицо, как поняла: случилось что-то неприятное.

— Ольга Александровна, - обеспокоенно, а оттого неловко обратилась она к нашей начальнице, — доставили письмо для барышни Эйвазовой. Срочное… - и подала той потрепанный конверт.

Все девушки, давно уже оторвавшись от шитья, проследили за ним, а затем разом вскинули взгляды на Натали Эйвазову. Та же, верно, догадываясь, что вести дурные, тревожно смотрела в пол. Потом лишь подняла глаза на меня – с мольбою, желая услышать от меня нечто приободряющее. Не знаю, отчего я имела над Натали такую власть, но она верила и слушалась меня, будто я была старше и мудрее. Я лишь отложила шитье и пожала худенькую и бледную ее ладонь. В целом свете у меня не было никого роднее, чем Натали, и ее беды я принимала так же близко к сердцу, как и свои.

Мы с девочками не тревожили Натали, пока она, оставшись наедине с письмом в нашей спальне, читала. Событий в жизни институток так ничтожно мало, что любой выходивший за рамки повседневности случай взбудораживает души девушек и дает пищу для разговоров на многие недели. Наши с Натали подруги заглядывали в щель дверного проема и то и дело тормошили меня:

— Ну же, Лиди, поди к ней!

Я не слушала их и только смотрела в щель на ровную спину моей подруги, обтянутую белым шерстяным платьем. У институток все общее: комната, еда, даже платья одинаковые. Все и всё на виду. Письмо из дома – то единственное, что хоть на несколько минут позволяло нам обособиться от других девочек.

Многие и этого не имели. Среди восьми девочек, наших соседок по комнате, трое, включая и меня, не получали весточек от родных вовсе. Настя Эйрих была сиротою, и окончания института боялась более всего на свете, потому как не представляла, что ей делать потом. Мари Фролову посещали на моей памяти лишь раз – как-то на Рождество. Я же, ваша покорная слуга, родных мне людей не видела с девяти лет. Меня, правда, регулярно навещал Платон Алексеевич, который назывался моим попечителем, но я даже фамилию его никогда не слышала. Хотя наша начальница об этом человеке отзывалась всегда с большим уважением, да и мне упрекнуть его не в чем. Именно Платон Алексеевич восемь лет назад привез меня в Смольный, оплачивал мое здесь пребывание, а полгода назад оповестил меня, что, едва я закончу обучение, мне будет предоставлено место гувернантки в доме его знакомых. Не самый плохой вариант для девушки в моем положении, потому я была рада.

…Рука Натали с письмом вдруг безвольно обмякла, упав на кровать: пора! Неслышно я проскользнула в спальню, опустилась на кровать рядом с Натали и мягко дотронулась до ее плеча.

— Папенька при смерти, - почти без эмоций произнесла моя подруга.

Глаза ее были сухими, а взгляд растерянным. Она продолжила:

— Он просит меня приехать, Лиди. Я не знаю, что делать… верно, не поеду: учебный год еще не окончен. Как могу я пропустить программу?..

Должно быть, милая Натали была слишком встревожена, чтобы осознать происходящее в полной мере. Каждая из нас, институток, многое бы дала, чтобы получить от родных срочный вызов домой – не по столь печальному поводу, конечно, но все же.

— Натали, дорогая, послушай… - несколько строго заговорила я, но Натали неожиданно резко меня перебила.

— Нет, милая, я уже решила, что никуда не поеду!

Надо сказать, что все наши учителя особенно любили Натали за ее кроткий нрав и послушание. Лишь девочки, знакомые с ней более близко, знали, что Натали будет выглядеть послушной ровно до того момента, пока требуемое не станет расходиться с ее желаниями. А уж когда расходится, то она становится такой упрямицей, что сладить с ней совершенно невозможно.

Вот и теперь. Не слушая меня более, Натали вскочила и, вихрем пронесшись через комнату, вышла прочь. Девочки не посмели ее задержать.

После, несмотря на поздний час, ее пробовала убедить начальница. Я всем сердцем надеялась, что Ольге Александровне удастся уговорить Натали ехать: хотя и было бы мне тяжело расстаться с единственным родным человеком, но я понимала, что для Натали так будет лучше.

Девочки давно спали, когда беззвучной тенью в комнату вернулась моя подруга и стала быстро переодеваться ко сну. Кровати наши стояли рядом, потому я едва слышно прошептала:

— Так ты едешь, дорогая?

— Нет, — последовал твердый ответ.

Я выбралась из-под одеяла и шмыгнула на кровать к Натали:

— А я знаю, в чем дело. Ты просто боишься, моя маленькая трусишка, — я тут же обняла Натали. – Я понимаю тебя, я бы тоже боялась: твоя мама умерла, когда тебе было шесть, отец отослал сюда, и с тех пор ни разу не навестил. Ты боишься, что он и сейчас не примет тебя.

— Я не его боюсь, — всхлипнула Натали, и я поняла, что она плачет. – У отца новая жена – злая и жадная женщина…

— Почему ты так решила?

— Это из-за нее меня сюда отправили: в тот год папенька как раз женился на ней. Да и Вася – брат – про нее такое писал… Кроме нее еще моя тетка Людмила Петровна – ты не представляешь, как я боялась ее в детстве! И мама боялась, и Вася. Она даже папенькой крутит как хочет. Не дадут они мне жизни.

— Но ведь есть Вася, он тебя защитит.

— Вася и сам с ними мается… — вздохнула, жалеючи брата, Натали.

Я же теперь уловила в настроении Натали перемену: ей хотелось поехать, но было боязно.

— Послушай, милая: не хочу пугать тебя, но что, если другого случая увидеть папеньку у тебя уже не будет? Люди смертны. Подумай о нем – не лишай его радости видеть единственную дочь в последний раз! Ты ведь любишь его?

— Разумеется…

— Тогда будь сильной: ты справишься и с мачехой, и с вредной теткой. Ты вон какой храброй можешь быть, когда захочешь!

Я тихонько рассмеялась – подруга рассмеялась в ответ.

— Завтра посмотрим… — произнесла Натали, и, поцеловав меня в лоб, легла на подушку.


Глава II

— Я поеду только в том случае, если ты поедешь со мной! – завила, едва я наутро проснулась, моя подруга. – И возражения не принимаются: или мы едем вдвоем, или никто не едет.

— Но… — начала, было, я, — Ольга Александровна меня ни за что не отпустит.

— Ольга Александровна предложила мне это сама.

Еще какое-то время я пыталась воспротивиться Натали. Говорила что-то, а сама только и думала о том, какая же это хорошая идея. Я могла только мечтать о том, чтобы вырваться из Смольного и хоть какое-то время, хоть неделю жить на воле – не прислугой в чужой семье.

Я знала, что это здесь, в институте, мы с Натали похожи словно сестры, но в большом же мире у нас будут совершенно разные судьбы. Ее, вероятно, ожидает жених из знатного рода и батюшкино наследство, а мне остается только надеяться, что хозяева дома, в который меня определил Платон Алексеевич, будут не слишком суровы ко мне.

Но как же заманчива была мысль пожить жизнью Натали хоть немного…

***

Мы выехали на следующее утро. Погода в эти дни стояла ненастная, и Ольга Александровна советовала нам обождать, но Натали теперь, почуяв запах свободы, не желала оставаться в этой уютной и доброй тюрьме лишнее время. Я и сама готова была бежать отсюда как можно скорее.

Начальница обещала дать нам свою личную коляску, но уже перед самым отъездом не вытерпела и поехала с нами. На Варшавском вокзале она горячо распрощалась с нами и даже прослезилась, чего раньше за всегда сдержанной нашей начальницей никогда не водилось.

— Берегите себя, девочки… — целуя в щеку то меня, то Натали, повторяла она, будто не слыша, что кондуктор просит пассажиров пройти на свои места. – Лиди, обещай мне, что станешь присматривать за Натали!

В этот момент моя подруга не выдержала и, бросившись к ней на шею, разрыдалась.

— Да-да, — уже нервничая, заверила я, — как только мы доберемся, я первым делом напишу вам.

Почти силой я увлекла Натали за собой в поезд и, стоя на ступеньках, мы еще долго махали Ольге Александровне. Признаться, мне тоже было в этот момент горько: мы обещались вернуться родное заведение самое большее через три недели, но какими они будут – эти недели? Мне казалось, что я уезжаю в новую жизнь.

Усадьба господ Эйвазовых находилась в Псковской губернии. Поездом мы добрались до Пскова уже к вечеру, а на вокзале нас дожидалась карета, отправленная родственниками Натали.

Моя подруга смело смотрела за окно и мыслями была уже там, в своем новом старом доме. Отец Натали был промышленником – очень богатым промышленником – владел заводами на Урале и медными рудниками в Сибири. Он был простым человеком, из мещан, и с самых молодых лет заветной его мечтою, как рассказывала Натали, было обзавестись большой дворянской усадьбой, чтобы хотя бы внешне походить на благородное сословие.

Добирались мы до поместья еще не меньше двух часов, и все это время нас сопровождал ливень, какой бывает только в середине мая, да густеющая ночная темнота. Никто из Эйвазовых нас не встречал у ворот, помогали сойти нам только домашние слуги. Высокий и сильный парень, по виду дворовый, таскал поклажу, а две полные русоволосые девушки снимали с нас накидки и поочередно охали, как де мы вымокли, бедняжки…

Когда же они умолкли, оказалось, что в холле находится еще одна женщина. Она стояла у лестницы – очень всокая, одетая в глухое черное платье и укутанная в цветастый платок до пола. Женщина была молодой, не старше двадцати пяти, и довольно красивой. Светловолосая, с простой, но изящной прической, а глаза ее тяжелым и неприветливым взглядом смотрели на мою подругу, пока что ее не замечавшую.

Сообразив, что на этот раз перед нами хозяйка дома, я тронула Натали за плечо и почтительно опустилась в реверансе. Почему-то я думала, что мачеха Натали окажется гораздо старше и гораздо менее красивой…

Краем глаза я видела, что Натали не сделала поклон вслед за мной, а лишь вскинула голову еще выше.

— Лизавета Тихоновна, я полагаю? – спросила она по-русски и тоном, которого я от моей подруги никак не ожидала.

Дама, названная Лизаветой Тихоновной, изобразила на лице улыбку, подошла к Натали и, неловко обняв ее, поцеловала в обе щеки. Меня почти передернуло от фальши, которая сквозила в каждом ее движении.

— Наташенька, ты так выросла… я едва узнала тебя, - поздоровалась Лизавета Тихоновна тоже по-русски, продолжая рассматривать Натали.

— Разумеется, ведь, когда вы распорядились отослать меня из дома, мне было двенадцать, — с вызовом ответила та. Потом несколько смягчилась и обратилась ко мне уже на французском: - Лиди, познакомься – моя мачеха, Лизавета Тихоновна, третья жена моего папеньки. Если б судьба распорядилась немного по-другому, она могла бы быть нашей соседкой по парте.

Глаза моей подруги горели, а голос становился все звонче – вот-вот она должна была либо расплакаться, либо броситься на мачеху с прямыми упреками. Мне было крайне неудобно присутствовать при этой сцене – я не находила, куда себя деть.

Не знаю, чем бы все закончилось, но в это время на лестнице, ведущей на второй этаж, показался молодой мужчина – отчего-то, едва бросив на него