Если боги хотят наказать человека, они исполняют его желания.

Оскар Уайльд.

«Отдала бы душу…» — это я помню. Именно эта мысль пульсировала во мне сильно и неуспокоенно. «Отдала бы душу…» — виски невыносимо ломило, и эту дрожь в руках никак было не унять. Трясло сильно и часто, то ли от нервного напряжения, то ли от количества выпитого алкоголя. Зажатая пальцами сигарета птицей клевала край пепельницы. О чем я думала тогда еще? Да ни о чем. И мыслей, кроме этой, не мысли даже, а марева нестерпимого, рвущегося из нутра желания, взрывающего мозг невозможностью исполнения ничто, ничто больше не наполняло мое существо. Желания тяжелого, словно ушедшего с глухим звуком камня в темные воды густой глубокой осенней воды. Желания, совершенного в своей законченности.

«Я отдала бы душу, чтобы ты была со мной»…

А потом? Что было потом?

Офиса не было на месте. Густыми хлопьями снег заносил небольшой, аккуратный котлован отгороженный синим строительным забором в красных, пластмассовых фонариках на черном жирном проводе.

— Здесь дом был! – прокричала я бородатому таджику в оранжевой жилетке.

— Был! – закивал он головой.

— И где он?

— Нет!

— Я вижу что нет… А куда делся?

— Нет!..

— Я вижу, что нет! Но ведь был! Еще вчера был! Куда делся-то?…

— Нет!

— Тьфу, ты, екарный бабай!… — понятно, что от таджика, из всего русского хорошо знавшего, по всей видимости, только разнообразной тональности отрицания, добиться ничего не получится. Но ведь ерунда какая-то выходит: вчера был дом. Красный кирпич. Два подъезда. Три этажа. Высокие потолки. Во дворе помойка. На помойке крысы. Люк. В асфальте у входа люк семнадцатого года. И что? Что теперь – дыра в земле и привет?! Бог с ней с работой, но так… целое здание, без предупреждения, каких бы то ни было слухов или разговоров… Хотя, конечно, в Москве и не такие дома сносят. Зарплату, опять же, не отдали.

— Сволочи, — сказала я кому-то в котлован и задумалась.

Коллег я никогда не любила, и номеров их телефонов в записной книжке не держала. И что мне теперь делать?… Я оглянулась по сторонам. Свободный день случился нечаянно, а я решительно не знаю, чем его занять. Вот так вот раз – и проморгаешь жизнь, если не всю, то важную ее составляющую. А казалось бы мелочь — с утра заело давно барахливший замок.

— У вас ключ не тот, — сказал мне слесарь, бросая дрель в разбитый портфель.

— Как не тот? — моя связка, мой брелок. Много лет подряд два раза в день я занимаюсь с этой дверью легким петтингом: всунул, повернул, высунул.

— Видите? Желобки не совпадают. Это ключ не от вашей двери.

— А от чьей же тогда?

Он лишь пожал плечами.

И вот, потратишь время на ожидание слесаря, думы о судьбах замочных ключей, о том, что надо было давно замок поменять, да матушка лень – глядишь, вместо места, где прошло несколько лет твоей сознательной жизни — только дыра в земле, труб потроха и комья мерзлой, почему-то желтой, земли под ногами.

А люка особенно жаль. Раритетный был люк. Исторический.

Да и вот еще что… весь день выламывает спину. С чего бы это?

Знаешь, на этой улице я могла бы жить. Сюда, на эти тополя выходили бы мои окна. Первый этаж, решетка на окнах, узкая кровать и два, не поверишь, два неисправных черно-белых телевизора в одной, очень небольшой комнате. Отсюда даже видна эта дурацкая новомодная синяя многоэтажка, двор которой мы так часто метили торопливым пунктиром наших шагов. Представляешь, как тесен мир? Все мы бродим одними и теми же тропами, и в этом есть какая-то непостижимая, сводящая с ума многосложность. Здесь, сейчас, в этот самый момент, в этом самом городе, в этой самой точке — существует бесконечное множество реальностей. Хорошо, да, соглашусь, не бесконечное, десять миллионов, не считая нелегалов и гостей столицы, но разве этого мало?

— Тут направо, по кольцу сразу налево и на разворот.

— Точно?

— Точно, точно, — таксист не верит, у него свои приметы, своя разметка этого островка асфальтового мира, разрисованными белыми линиями. На моей карте он зацелован до сломанных светофоров, которые замирали в извечном красном, не решаясь оторвать меня от тебя.

— Там где церковь что ли?…

Церковь? И, правда. Надо же. Боже. Каюсь. Тут я никогда не поднимала глаз выше линии твоего рта.

В лифте не нашлось кнопки с номером двенадцать. В доме было десять этажей.

— Да что же это такое… — шепчу я беспомощно. Я точно помню ее: стандартная, плоская, с черным глазком вызова, слегка перекошенная от частого и сильного нажатия и рядом талантливо выведено маркером «12». Нахапетов лично рисовал. «Очень странно», — подумала я, вышла на десятом и решительно нажала на давно знакомый звонок.

— Ты ремонт что ли сделал, Нахапетов?

— Почему ремонт?… Нет. Чай будешь? – отвечал он уже из кухни.

— Буду, буду…

Квартира Нахапетова рождала во мне чувство некоторого не узнавания.

— С сахаром? – кричит он.

— С сахаром, сахаром… — киваю я головой и оглядываюсь с легким недоумением, — Послушай, обои разве желтые были?

— Желтые, желтые… какие же еще, — он входит в комнату прихлебывая, — Держи свое пойло неправильных людей. Как ты можешь пить эту гадость? Ты знаешь, сахар убивает вкус!

— В этих пакетиках? Это пыль, а не чай, — говорю я.

— Пыль с сахаром, это вообще — пошло! — говорит он и сует мне в руку горячую кружку.

— Разве не кремовые? — я делаю глоток сладкого чая и успокоено замечаю, что Нахапетов как наливал воду из-под крана, так и наливает, — Фу, отрава. Купи фильтр уже!

— Скоро Новый Год, — усмехается он, — Сделай себе подарок, купи фильтр, мне так он не очень-то... Послушай, — говорит он мне, — Послушай, дались тебе эти обои…

— Но ведь кремовые?

— Может и кремовые. Все ведь, знаешь, зависит от освещения, — он улыбается, и я думаю, что в сущности, он прав. Желтые, кремовые – разница не велика и я говорю ему:

— Представляешь, у меня работу снесли.

— Как это?

— Так. Был дом – нет дома, — и все-таки что-то не дает мне покоя. Неясное чувство легкой тревоги и ощущение, когда-то давно виденного, забытого и вновь извлеченного из архива сознания сна. Неприятно волновали слегка вогнутые, словно преломленные через призму кремовые стены в тонкую коричневую полоску. Под пальцами легко шуршит бархат пыльной бумаги в небольших буграх бетонных неровностей, остатках паутины, лопнувшего шва обоев. Пальцы уверенно скользят дальше. Они знают этот путь. Они следовали ему годами и тренированные до автоматизма, они не терпят возражения, но – выключателя не было. Словно споткнувшись, рука беспомощно застыла на месте, физику не обманешь — он тут был. Еще не веря до конца, я уставилась на стену – она колыхалась едва заметным прибоем и это непрерывное, словно нагоняемое волной движение вызывало неприятное, почти рвотное головокружение, — Выключатель… где?

— Тебе темно? Там за дверью. Все собираюсь перевесить, а то неудобно.

Я еще раз провела по стене ладонью, словно пытаясь убедиться в совершенстве совершенного обмана.

— Ерунда какая-то…

— Да уж, — не слушает меня Нахапетов и извергает из себя ворох новостей.

Уже вечером выйдя на улицу, спохватилась, что забыла у Нахапетова перчатки, но возвращаться было лень. В общем-то, культурная программа на сегодня исчерпана. Домой, ночной сеанс с недавно скачанным советским фильмом, пазл валяется неделю как, луна все не соберется в круглый, гармоничный блин. Брякнув в кармане брелоком с новым ключом, я подумала еще о том, что жизнь моя, ее ход, течение разбито последнее время на фрагменты, дергаясь на стыках монтажной склейкой и боком съехавшей перфорации – вот я вышла на улицу, и эпизод закончен. Можно резать.

Открыв глаза, уставилась в потолок. От соседей сильно тянуло вареной курицей. Солнце, пробиваясь упрямо через щели жалюзи, настырно лезло в глаза. Я прислушивалась к уличным звукам: проезжающим машинам, надрывающейся во дворе тонкоголосой соседской колли, будто ожидая какого-то совершенно необыкновенного утреннего чуда. И зажмурившись, я вдруг отчетливо, почти ощущая на вкус, очень трезво поняла, что сейчас – оно произойдет... Ну... Ну!.. Но его не произошло. Я открыла глаза. И уже стоя в душе, придумывала оправдание не случившему — чудо, конечно же, произошло. Но не здесь и не со мной. А мне, с моей печальной душой и моим бренным телом, предстояло сделать сегодня кучу важных дел. Например – выпить кофе в каком-нибудь кафе, изучить список актуальных выставок, лекций, сеансов кино и найти какого-нибудь спинных дел мастера, потому что спина изводит уже совсем не прилично. Да и вообще, надо же как-то убить время, когда давно убит сам.

— Послушай, — сказал мне в трубку телефона Нахопетов, — Ну что за ерунда… Приходи вечером, будет весело, девушки хорошие и перчатки заодно свои заберешь… Слышишь?…

Веришь, когда я оторвалась от материка, не было страшно. Мне казалось, это такая краюха – необъятная, целый континент, где до горизонта – поколения пути и мне идти, идти нескончаемой дорогой и так никогда не дойти до линии обрыва. Но потом, когда все дальше в темный простор, когда дно проваливается глубоким пятном и приобретает сильно условный и, в общем-то, бесполезный смысл, точнее – совсем этот смысл утрачивает. Когда старые дорогие близкие расплываются кто куда, а новые так и не причаливают, ты спохватываешься и понимаешь, что от вселенной под ногами остался маленький скользкий обмылок, которого только и хватает на то, чтобы тщательно намылить веревку.

— Алло! Уснула ты там что ли?… Эй! Так придешь?

— Приду, — обещаю я и вешаю трубку.

У Нахапетова как всегда накурено, и даже в комнате, и как всегда полно каких-то людей.

— Вино будешь?

Я не пью вино, я вообще не пью никакого другого алкоголя, кроме напитков 40-ка градусов. Хотя, вру. Этого я тоже давно не пью, но киваю головой, — Как тебя зовут?

Их всегда как-то зовут. Наташа, Маша, Катя, Света, Даша, Галя, Ира. А один раз была даже Адель. Или Миранда. Или Жозефина. Или… ну не суть, последнее время выросло много таких вот странных девушек со странными именами. Их мамы смотрели слишком много сериалов, и понятие красоты для них имеет отчетливый мыльный привкус. И живут же — не стесняются.

В пять лет я была знакома с одной Луизой, она тщательно скрывала этот свой недостаток, но мать ежедневно ее выдавала, да и воспитатели тоже пр