Софи Джонсон Невеста полуночи

Пролог

Замок Блэкторн,

Шотландия, 1050 год

Юный Мерек Блэкторн подглядывал за старухой, согнутой в три погибели из-за горба на спине. Волоча ноги, она добрела до ворот замка и потребовала, чтобы ее впустили. Удивительно, но голос этого уродливого создания перекрывал шум толпы, скрип телег и цокот копыт по булыжникам.

– Эй! Меня зовут Бейахита. Я пришла поведать вам о берсеркерах.[1]

От слов горбуньи у Мерека по спине пробежал холодок страха. Мальчику стало не по себе, но все же он подвинулся ближе. Старуха препиралась с леди Нильсон, которой рассказчики часто скрашивали тоскливые зимние вечера. Дряхлая Бейахита оказалась сообразительнее других, поскольку выторговала еду и ночлег. Каждый вечер она рассказывала о берсеркерах, героях валлийских легенд, людях-оборотнях, которые в гневе теряли человеческий облик.

В безлунную ночь, когда после ужина детей уложили спать, Мерек выскользнул из комнаты, которую делил со сводным братом Дамроном и тремя кузенами. Стуча зубами от холода, он закутался в короткий плащ и прокрался в большой зал, где Бейахита уже начала свой рассказ. Несмотря на высохшее тело и дрожащий голос, она обладала удивительным красноречием.

– В полночь, в последний день июня в девятьсот сорок третьем году, родился крепкий мальчик, метко названный Граффидом.[2] Ребенок сделал первый вдох, а его мать испустила последний. Скоро выяснилось, что Граффид не такой, как все, – он мог слышать чужие мысли.

Старуха сделала паузу, ее пристальный взгляд нашел Мерека в самом темном углу сумрачного зала. Голос сказительницы окреп, она жестикулировала костлявыми руками.

– Обладая дьявольским нравом, Граффид в гневе не сознавал, что делал. На губах у него появлялась пена. Он выл словно зверь. Те, кто видел Граффида в эти минуты, прозвали его берсеркером, как наводящих ужас воинов Одина.

Когда Граффид вырос, то стал крупнее большинства мужчин. В жены он взял хрупкую деву по имени Элгин. Ее роды тоже пришлись на безлунную полночь. Вскоре она сошла с ума, поскольку считала, что Граффид украл ее ум. Женщина отказывалась есть и дрожала, когда приближался муж. Любящий супруг был в отчаянии. Однажды, когда Граффид приложил малыша по имени Энис к груди Элгин и на минуту отвернулся, несчастная, закричав, выскочила из кровати. Прижимая к себе ребенка, помчалась она на верх башни. Граффид погнался за ней. Когда он настиг ее, она уже готова была броситься вместе с новорожденным сыном вниз, на камни. Обожавший жену Граффид пытался оттащить ее от края. Она отчаянно вырывалась. Он только успел выхватить из ее рук малыша, и безумная прыгнула вниз, навстречу смерти.

Мерек, дрожа, вжался в стену, остальные, наоборот, подались вперед, потому что рассказчица перешла на шепот.

– Скоро поползли слухи, что, читая мысли жены, Граффид расстроил ее рассудок. Те, кто отваживался повторять эти разговоры, вскоре исчезали. – Старуха огляделась. С каждым словом ее голос звенел все резче. – Когда пропавших находили, тела их были будто растерзаны хищным животным.

Никто не замечал прятавшегося в тени Мерека, побочного сына Доналда Моргана и пленной валлийки Эниды из рода Тьюдров. И никто не обратил внимания, как вспыхнули глаза старухи, остановившиеся на нем. А Мерек заметил.

Каждый вечер горбунья рассказывала об очередном поколении проклятого рода. После Граффида она поведала об Энисе и Фаллоне, Гилбрайде и Лениде. У всех них жены родили в безлунную полночь, и все после родов сошли с ума и умерли. Пристальный взгляд старухи не отрывался от Мерека, который, содрогаясь всем телом, жадно слушал легенду.

Однажды ночью, когда лучины с треском угасли, Бейахита начала заключительный рассказ:

– Поговаривали, что в полночь, в последний день июня 1043 года, через столетие после рождения Граффида, родился еще один прямой потомок Граффида-берсеркера. Этот ребенок был обречен остаться без матери, едва появившись на свет, и погубить любую женщину, с которой он по глупости соединится. – Она захохотала как помешанная и ткнула костлявым пальцем в Мерека.

Бейахита назвала дату рождения Мерека. Это о его матери говорила она. Парнишка уткнулся лицом в толстый гобелен на стене. Он не хотел быть берсеркером! Он хотел быть обычным мальчуганом, как Дамрон, его сводный брат, любимчик матери и отца.

Он никогда не отдаст свое сердце женщине, никогда не будет любить!

Теперь Мерек знал, отчего умерла его мать.

Это он убил ее.

Глава 1

Замок Уиклифф,

Англия, 1073 год

Линетт разглядывала стоявшего перед камином мужчину. Он ниже ее ростом, грязные короткие штаны мешком висят на костлявой фигуре. Заляпанная накидка скрывает узкие плечи. Барон Томас Дарем имел три седых волосины на макушке, чуть больше зубов и вдобавок плохо слышал.

– Пресвятая Дева! Да он старше тебя, отец! – воскликнула Линетт. – Я думала, меня стошнит, когда он коснулся моей руки. Какой из него муж?! Нет! Я за него не выйду.

– Выйдешь. – Барон Уиклифф стиснул зубы, его глаза горели ненавистью. – И нечего притворяться беременной, это ничего не изменит. – Он ткнул пальцем в спрятанную под одеждой Нетты подушку. – Это уже десятый жених. Твои сестры устали ждать, когда ты найдешь подходящего супруга. Такого не существует. – Барон грохнул кулаком по столу и, брызгая слюной, проревел: – Мерзкая девчонка! Тебе уже восемнадцать! Скоро ты будешь слишком старой, чтобы соблазнить даже такого, как Дарем!

– Барон настолько же тощ, насколько Джеймс Хексем был жирен. – Линетт с отвращением поморщилась. – Каждый раз, глядя на меня, он пускает слюни через обломки черных зубов. Да еще пытается тискать мою грудь и болтает всякие непристойности.

Трясущийся старик искоса смотрел на Линетт водянистыми глазами. Она в ответ твердо смотрела на него.

– Я запрусь в своей комнате, пока он не уедет. Я не выйду за Дарема! Ни сейчас, ни потом.

– Выйдешь. Иначе твоя спина познакомится с моей палкой! – закричал отец. – Будешь сидеть на воде и черством хлебе, пока не образумишься.

Барон сдернул дочь со стула, чуть не повалив на землю. Потенциальный жених сиял от восхищения, будто они разыгрывали пьесу, чтобы развлечь его.

– У меня душа поет при мысли о постельных удовольствиях, – сказал Дарем. – Объясните малышке, что у меня серьезные намерения, милорд. Мы поженимся, как только у нее случится выкидыш. – Он загоготал было, но его беззубая усмешка сразу исчезла, когда барон за волосы вытащил упрямицу из большого зала.

Толкнув Линетт в спальню, он захлопнул дверь. Тяжелый ключ повернулся в замке. Это случалось не в первый раз. Барон велел поставить замок после того, как сбежали первые женихи Линетт. Всякий раз, когда очередной претендент удирал по разводному мосту, отец колотил девушку и пытался заставить ее выйти замуж. Он не принимал во внимание желания Линетт.

Солнце клонилось к закату, когда сводные сестры Линетт отперли дверь ее комнаты. Увидев, как горничная и слуги внесли бадью и ведра с горячей водой, Линетт тут же насторожилась. Прежде отец, запирая, никогда не разрешал ей купаться. Это была часть наказания.

– Мы хотели тебя порадовать, Нетти, чтобы ты не беспокоилась, думая о завтрашнем бракосочетании с бароном. – Чопорные манеры Присциллы полностью соответствовали ее уменьшительному имени.[3] – Вот твое любимое мыло, чтобы улучшить тебе настроение, – сказала она, положив на табурет пахнущий вереском кусочек.

– А я принесла сыр, хлеб и вино. Отец стремится принудить тебя к замужеству, и мы хотели помочь тебе пережить это непростое время. – Элизабет потрепала Линетт по плечу, но та заметила злобный блеск глаз сестрицы.

– Два кубка? И кто будет трапезничать со мной?

Линетт всматривалась в лица сестер. С чего бы им делать ей что-либо приятное? Обе вечно причитали и жаловались, убеждая отца поскорее выдать ее замуж, не считаясь с ее чувствами. Хотя Линетт не доверяла сестрам, но обрадовалась горячей ванне и была благодарна за это. Но когда Присси и Бетт вышли из комнаты, она обрадовалась еще больше.

Раздевшись, девушка влезла в бадью, чтобы расслабиться в горячей воде. Если ей удастся побороть негодование, то она наверняка придумает, как избежать ужасного завтрашнего события.

– Может, притвориться, что у меня изнурительная рвота? Ни один нормальный человек не женится на особе, у которой еда и двух минут в желудке не держится. – Подняв брови, Нетта повернулась к служанке.

Мэри покачала головой:

– Нет, леди. Как вы можете это устроить, если отец посадил вас на хлеб и воду?

– Да, это не годится. – Линетт намылила руки и засмотрелась на переливающиеся радугой мыльные пузыри. – А если брызнуть на лицо грязью, а когда капли засохнут, подкрасить их ягодным соком, это не будет похоже на оспу? Отец наверняка побоится заразиться. А через пару дней его гнев остынет, и он передумает.

– О, леди! Барон скорее закроет вам лицо густой вуалью, поспешно выдаст замуж, а потом выставит вас обоих за ворота. – Мэри помогла Линетт подняться.

Когда служанка ополаскивала ее чистой водой, дверь снова со скрипом открылась.

Линетт, повернувшись, задохнулась от гнева: чьи-то руки втолкнули в комнату покачивавшегося барона Дарема. Его глаза блестели от предвкушения удовольствия. Теперь Нетта поняла, почему сестры принесли два кубка. – Ах, моя прелесть, – промурлыкал Дарем. – Вода струится с твоих прелестных розовых грудок, я вылижу их насухо, – Причмокивая запавшим ртом, он двинулся через комнату.

– Вон отсюда, или я велю отцу вышвырнуть вас из замка! – закричала Нетта, указывая на дверь. Прикрыв грудь руками, она торопливо села в бадью, стараясь спрятаться от жадного взгляда.

Капающие с подбородка слюни оставляли мокрые следы на одежде барона. Остановившись в шаге от бадьи, он покачнулся. Вид у старика был такой, будто Линетт своей красотой обратила его в камень. Жаль, что она не может этого сделать.

Схватившись за грудь, Дарем вытаращил глаза и зашелся в кашле.

– Прочь! – Линетт рубанула рукой воздух, сурово глянув на тщедушного жениха.

– Открой то, что будет принадлежать мне! – с внезапным приливом сил возопил барон и добавил такие непристойности, каких прежде девушке слышать не доводилось.

Плотоядное выражение появилось на сморщенном лице старикашки. Чувственный возглас, сорвавшийся с его губ, должно быть, лишил его последней энергии. Барон пошатнулся, хватая руками воздух, и внезапно захрипел и рухнул на пол.

Не успели Линетт с Мэри закричать, как в комнату ворвались отец и сестры несчастной невесты. Линетт, выбравшись из бадьи, схватила одежду. «Пожалуй, – подумала она, – родственники появились слишком быстро, не иначе как прятались за дверью».

Когда Присси и Бесс увидели на полу тело старого развратника, их пронзительные вопли эхом разнеслись по замку, и в ушах у Линетт зазвенело. Барон залепил обеим дочерям пощечины.

– О, моя прекрасная кожа! – схватившись за щеку, завопила Присси. – А все из-за тебя, Линетт! Это ты разозлила отца. – В слезах она бросилась к двери.

– Ты убила старика, чтобы разозлить нас, – вторила ей Элизабет.

Видя, что отец снова поднял кулак, Элизабет прикрыла руками голову, бросилась вперед и налетела на Присси, повалив ее на пол. Обе пищали как крысы, пока рев отца не обратил их в бегство.

Появившийся дюжий слуга потащил мертвеца из комнаты, как мешок с зерном. Не успел он выйти, как барон и Линетт снова начали пререкаться. Как все споры с отцом, Нетта и этот закончила своей давней просьбой:

– Почему я не могу уехать в Уэльс? – Вскинув подбородок, девушка уперла руки в бока. – Замок Кар-Колдуэлл мой. Если ты отдашь мне приданое, я найму рыцарей для защиты.

– Ха! И они защитят тебя от призраков берсеркера Кар-Колдуэлла? От воющих духов их сумасшедших жен?

Дрожь страха пробежала по спине Нетты. Отец, ликуя, потер руки. Не раз в штормовые ночи Линетт цепенела от зловещего шепота мачехи: «Ты думаешь, это ветер завывает в ночи? Нет, глупая девчонка. Это берсеркер воет, ему нужна новая супруга. В постели он – зверь. Жена выдерживает ночь, может быть, две. Берсеркер бросает жен за воротами, растерзанных, окровавленных, без искры жизни. Ты слышишь его? Он прячется, ждет очередную жертву. Однажды ночью он сожмет тебя в объятиях и вышибет из тебя дух». С этими словами мачеха обычно вталкивала Нетту в темную кладовку и запирала.

– Это всего лишь леген