Анна Шехова
Трудно быть ангелом

Ангелом быть трудно. Но еще труднее не быть им, когда ты рождена с неизбывной верой в то, что все к лучшему, и неистребимым жизнелюбием.

Впервые Ангелом меня назвал мой первый мужчина, а точнее – восемнадцатилетний мальчик, писавший мрачные, но талантливые стихи. «Ангел мой светлый, – говорил он, – у тебя удивительные глаза. Они смотрят в ожидании хорошего». А как еще могли смотреть глаза четырнадцатилетнего ребенка, выросшего за городом, среди раскидистых черемух и дощатых заборов, ребенка, чье детство пахло донником, крапивой и маленькой поселковой библиотекой?

С того времени в моей жизни произошло достаточно событий, и было прочитано великое множество книг, чьи сюжеты отражали ту самую реальность без прикрас, которую буддисты называют колесом сансары, аскеты – юдолью страданий, а люди, не читавшие Ошо, жизнью как она есть. Положа руку на сердце, а еще лучше – просто положа на все эти мнения, я могла бы сказать, что у меня было не меньше, чем у других, поводов, чтобы утратить свой библиотечный оптимизм.

Любому человеку, причащавшемуся современной литературы, известно, что оптимизм нынче не в моде. Современное общество не поощряет жизнелюбие и, тем паче, идеализм, который был отправлен на свалку истории вместе с красными галстуками и портретами великих вождей. Идеализм стал уделом никогда не взрослеющих мальчиков, чьей доблести не хватает даже на то, чтобы сменить опостылевшую работу.

Я – идеалистка.

Вера в лучшее разрослась в моем сознании множеством цветущих сорняков, которые обычно именуют мечтами. Впрочем, такой засоренностью головы страдают многие. Мое отличие в том, что я искренне полагаю: только самые дерзкие мечты заслуживают, чтобы стать целями.

Говорить о счастье в наше время – дурной тон: рискуешь нарваться на обвинения в бесчувственности и механистичности. При этом модно ругать общество за излишний меркантилизм и ронять слезы в мохито, сожалея об утраченной духовности. Модно играть в декадентов, заниматься йогой и брать кредиты. Не модно – отказываться от повышения зарплаты ради свободного времени, цитировать Иешуа и доверять людям.

Я – немодный человек.

Каждый сам ставит планку своим возможностям в этом мире. Я предпочитаю не ставить планок.

Я слишком много всего люблю в этой жизни, чтобы не любить жизнь.

Я – счастливый человек. Я могу это сказать даже сейчас, когда мне почти не хочется жить…


Начало, которое почти конец

Главная беда Ангелов в том, что они верят в несуществующие истины. Например, в то, что с Ангелами и хорошими девочками не может случиться ничего плохого. Поэтому, когда плохое все-таки случается, Ангел становится страусом: погружает голову в песок и выжидает, пока гроза пройдет.

Но иногда она не проходит, и мокрый дрожащий Ангел продолжает сидеть на песке, не понимая – за что природа обрушилась на него. А вопрос не в том – за что? Вопрос в том – для чего? Ангелам тоже приходится взрослеть.


Если быть хорошей девочкой, то жизнь, как справедливый учитель, поставит тебе в дневник пятерку. Если долго быть хорошей девочкой, то на шею тебе повесят золотую медаль и вручат диплом за примерное поведение.

Я была хорошей девочкой и счастливой женщиной в одном лице. При этом искренне заблуждалась, считая, что заслужила свое право на счастье. Будь я чуть внимательнее к окружающему миру, можно было бы легко заметить, что счастье не относится к той же категории, что надбавка к зарплате, или воинское звание, или красный диплом.

Я вышла замуж пять лет назад, и за это время мне ни разу не приходила в голову мысль о том, что это когда-нибудь закончится.

Наша жизнь с Тимом началась так, как это бывает только в кино и подростковых фантазиях.

Я училась на третьем курсе и преодолевала то, что называется экватором студенческой жизни. Был канун Нового года и разгар сессии, которую я пыталась сдавать досрочно. Декабрь выдал нам череду леденящих темных дней: по утрам, когда я смотрела на термометр за окном, мне казалось, что столбик ртути примерз к отметке минус тридцать пять и именно поэтому морозы не отступают. Ангелам всегда свойственно путать причину и следствие. Окна в трамваях и троллейбусах были покрыты похожим на известку слоем изморози, на котором добрые шутники выскребали ногтями надписи: «Держитесь, люди! Скоро лето!». Жила я в пригороде и была перманентно простужена от долгих ожиданий на остановках и перронах – не спасали ни длинная дубленка, ни меховые сапоги. Сессия давалась сложно, предэкзаменационная соковыжималка доводила до состояния лимонной корки, которой уже ничего не надо, кроме как засохнуть в углу под теплой батареей. В довершение всего у меня на губе выскочил огромный герпес – штука крайне неприятная и уродующая лицо. На себя в зеркало в те дни я смотрела с тем же чувством, что и на немытую посуду в раковине – жуткая гадость, но придется оставить, ибо нет времени что-либо делать с этим.

В один из таких дней я ехала со своей окраины мира на экзамен и размышляла о том, что в жизни все до скуки закономерно и предсказуемо. С тех пор, как дети перестают верить в Деда Мороза, оставляющего им подарки под елкой, в их жизни не случается ничего невероятного или по-настоящему чудесного. Все, даже самое приятное, происходит по давно известным сценариям. Вот, скажем, романтические приключения затеваются, как правило, весной или летом, или в начале осени, но никак не в разгар морозов. И, разумеется, не с девушками, у которых под глазами фиолетовые полукруги, а на губе герпес.

Я знала, что мне грех жаловаться на внешность: многие мужчины и фотографии говорили о том, что я бываю красивой. Но этой зимой бледная немочь в зеркале показывала обратное. Вот если бы сейчас, а не тогда, когда я порхаю по городу в летнем сарафанчике с распущенными волосами и июльским блеском в глазах, если бы сейчас ко мне, заморенной и страшной, подошел добрый рыцарь познакомиться – тогда бы я поверила и в свою красоту, и в чудеса. Но чудес не бывает, а рыцари не ездят в пригородных электричках: их здесь слишком легко спутать с кем-нибудь в толпе.

Вечером того же дня я ехала на вокзал в битком набитом трамвае, как обычно бывают набиты трамваи в час пик после пятнадцатиминутного перерыва. Стиснутая между дубленками и шубами, я пыталась удержаться на верхней ступеньке рядом с однокурсником. И наткнулась на взгляд такой откровенно восхищенный, что сочла его за насмешку. Молодой человек, припечатанный к дверям спиной, в куртке и шляпе – в разгар декабря, на минуточку, – смотрел на меня и улыбался. Обнаружив, что я заметила его, он не отвел взгляд как нормальный закомплексованный горожанин, а продолжал лить на меня свой улыбчивый восторг. Через две остановки я уже поняла, что он выйдет вместе со мной.

На вокзале молодой человек выскочил и, сняв перчатку, подал мне руку, а я, стесняясь саму себя, опустила ему в ладонь свою огромную толстую варежку.

– Вы, должно быть, учитесь на историческом или филологическом? – спросил он.

– Вы видели, где я садилась? – ответила вопросом я.

Наш разговор длился всего минут десять – столько времени оставалось до моей электрички. Этих десяти минут Тимофею хватило, чтобы перейти на «ты», рассказать мне, какая я красивая и записать мой номер телефона.

– Я обязательно позвоню, чтобы поздравить тебя с Новым годом.

Но я знала, что он не позвонит. Это было знакомство не для романа, а для того, чтобы спасти мою веру в чудо.

Тогда, возвращаясь домой в электричке, пахнущей табаком и влажной шерстью, я вообще не была уверена, что он – человек, несмотря на всю прозаичность имени и банальность его комплиментов. Я и тогда, и сейчас верю, что наши Ангелы-Хранители регулярно навещают нас в человеческом облике, только мы не всегда к ним прислушиваемся.

Версию про то, что Тимофеем в шляпе был ни кто иной, как мой Ангел-Хранитель, подтвердил еще один эпизод два года спустя. Я возвращалась домой на позднем автобусе с не слишком удачного свидания. На мне была чудесная шляпка песочного цвета и элегантное серое пальто, но я чувствовала острое желание переодеться в невзрачную джинсовую куртку и отправиться бродить под дождем. Мои тогдашние отношения с чиновником из городской администрации начали утомлять меня – как чтение книги о хороших манерах. Все было очень культурно, по всем правилам прописного романа: розы в хрустящей упаковке, билеты в театр, кафе и кофейни, где я стеснялась заказывать дорогие пирожные. И никакой эйфории, никакого трепета, никаких ожиданий, предвкушений, волнений.

Я сидела в полудреме, такой же невнятной, как осенние сумерки за окнами. Внезапно кто-то тронул меня за рукав:

– Держите, это вам.

В моих руках оказался листок бумаги. И, подняв голову, я едва успела заметить выскочившего на остановке человека: темная куртка, шляпа, брошенный в мою сторону лукавый взгляд. Мой Ангел-Хранитель по имени Тимофей оставил меня с коротким стихотворением, написанным, очевидно, тут же, в автобусе. Листок потом потерялся, но одна строчка все-таки осела в моей памяти: «Слов оказалось так мало. На язык просилась гроза».

А еще год спустя осенью, под пологом последней сентябрьской ночи, я возвращалась домой хмельная от обуявшего меня ощущения свободы, с шальными глазами и осенним ветром в голове. Вместе с подругой забилась в переполненную последнюю маршрутку, где всю дорогу играла в гляделки с абсолютно незнакомым, но симпатичным молодым человеком. Странный светлый взгляд – насмешливый, но не вызывающий, сдержанная улыбка, узел формальности – галстук – едва заметен под воротом неформальной ветровки, кожаная папка под мышкой… Я не сразу узнала его без шляпы.

– Вы не уроните вашу папку? Может, мне ее у вас взять?

– А может, лучше мне кое-что у вас взять? Например, номер телефона?

Он пришел ко мне домой впервые – в косухе и шляпе, с пачкой зеленого императорского чая, и мой отец, заметив его с крыши бани, спросил: «Что за ковбои в нашем околотке?» Через две недели, когда осень окончательно осыпалась на городские тротуары, он сделал мне предложение.

Мы поженились в разгар января и в день свадьбы едва не опоздали в ЗАГС на собственную регистрацию, потому что с утра гуляли в лесу и валялись в сугробах под березами. Мы лежали в снег