Анна Князева
Маскарад чувств

* * *

— Николя, я поверить не могу: мы едем в Петербург! Вдвоем! Открываем новую страницу нашей жизни… Я уверена, что написанное на ней нам понравится. Как хорошо, что тетушка согласилась принять нас!

Тонкие руки Лизы в кружевных перчатках так и мелькали, словно крылышки птицы, каким-то чудом угодившей в дорожную карету. Николя угадывал в этой ее оживленности нечто нервное, лихорадочное. Ведь его сестра вовсе не была легкомысленной особой, которая могла наслаждаться жизнью, несмотря на то, что они похоронили отца всего несколько дней назад. Скорее страх перед неопределенным будущим заставлял Лизу заполнять дорожную карету несвойственным ей веселым щебетом. Создавать атмосферу жизнерадостности, которой она не испытывала.

И, понимая это, Николя следил за сидевшей напротив сестрой с сочувственной и немного снисходительной улыбкой, которая стала свойственна ему после смерти отца — Александра Васильевича Перфильева. Теперь Николя не просто ощущал себя старшим в их небольшом семействе, он действительно был им. И к его всегда нежному и бережному отношению к Лизе, с которой они родились двойняшками, теперь добавилось любовное покровительство.

Про них говорили:

— Они — одно. Только одежды разные.

И сам Николя всегда воспринимал сестру как часть себя, ведь их близость была не только природной, но и духовной: им нравились одни и те же вещи в литературе, музыке, живописи. И если Николя вдруг начинал напевать себе под нос какой-то новый романс, то мог быть уверен, что Лиза, втайне, тоже разучивает этот романс. Они вместе могли часами кататься на лошадях или играть в бильярд, который Лиза освоила ничуть не хуже брата. Может, даже и лучше. По крайней мере, его Лиза обыгрывала множество раз. А иногда и отца…

— Вырастил на свою голову, — ворчал он в таких случаях, но чувствовалось, что Александр Васильевич гордится дочерью.

Она любила готовить им с отцом сюрпризы — пряталась в саду, рисуя новую акварель, убегала в беседку в дальнем конце сада, чтобы никто раньше времени не услышал того, что она поет. Иногда Николя незаметно подкрадывался, слушал какое-то время, а потом с воплем выскакивал из кустов, пугая сестру, хорошенькое лицо которой немедленно делалось пунцовым, и Лиза, сжимая кулачки, принималась топать на него ногами.

Теперь он убежден — подобные дурачества необходимо оставить в прошлом. Отныне Лиза должна хоть немного слушаться его, но в глубине души Николя не очень-то на это рассчитывал. Но еще меньше надежд он возлагал на тетушку Аглаю, сестру отца, у которой младшие Перфильевы должны были поселиться в Петербурге.

В последний раз брат с сестрой видели тетушку, Аглаю Васильевну, когда им было лет по десять. Батюшка не любил Петербурга, и выезжал туда крайне редко. Его все раздражало в этом городе: и климат, и режущий глаз блеск балов (увидеть который так жаждали его дети!), и необходимость вести светские беседы. Александра Васильевича и в Тверской-то губернии, где располагалось поместье Перфильевых, за глаза звали «бирюком» из-за того, что всячески избегал общения с соседями.

Иногда все же в доме бывали гости, и Лиза непременно затевала «живые картины» с шарадами или домашнюю постановку оперы. Отец почему-то не любил театр, и крайне неохотно отпускал их с Николя на премьеры. И всегда только в сопровождении своей тетушки, до самой смерти жившей в доме Перфильевых. Но Лизу привлекало все связанное с театром, так сильно, что она не могла справиться с этим увлечением даже в угоду отцу, которого искренне любила. Когда она выходила на домашнюю сцену, у нее возникало ощущение такой легкости и свободы, словно ей удавалось взлететь над землей. И Лиза парила над головами зрителей, любовно оглядывая их с высоты и даря им радость.

Александр Васильевич хоть и не принимал участия в постановках, но непременно был в числе зрителей.


Незаметно тряхнув головой, Николя отогнал непрошенные воспоминания. Золотая листва деревьев, мелькавших за окнами кареты, напоминала об открытии очередного сезона светской жизни Петербурга, которая затихала на лето. Николя и самому так не терпелось окунуться в эту самую жизнь, что он, мучаясь чувством вины, с упреком сказал сестре:

— Ты будто рада смерти нашего батюшки!

У Лизы округлились серые глаза:

— Да Бог с тобой, Николаша! Что ты говоришь?

— Да ведь если б папа, — он произносил слово на французский манер, — не умер, мы ни за что не поехали бы в Петербург. И эту осень, и следующую мы опять провели бы в своем поместье, почти никого не принимая, ни с кем не встречаясь…

Сестра озабоченно пробормотала:

— Надеюсь, тетушка Аглая Васильевна окажется добра к нам. Почему она почти никогда не приезжала к нам в гости? Я совсем не помню ее.

— Папа не любил посторонних в доме, ты же знаешь, — неуверенно отозвался Николя.

— Да ведь она вовсе не посторонняя! Разве может родная сестра быть посторонней?

Лизе едва исполнилось семнадцать, она искренне верила, что подобное отчуждение невозможно в людских отношениях. Но и Николя разбирался в этом ничуть не лучше. Единственное, в чем он смог заверить сестру, было:

— Ты, Лизонька, никогда не станешь для меня посторонней!

Она крепко сжала его руку:

— А ты для меня, Николя!

Они ведь были единственными друг у друга. Уединенный образ жизни, который так нравился отцу, не позволял детям сближаться со сверстниками более, чем это положено для светского общения. Перфильевы иногда наносили визиты соседям, изредка принимали у себя, но в этом было больше церемонности, чем душевности. Ее брат с сестрой находили только друг в друге, и потому торопились поделиться любыми мыслями, впечатлениями от прочитанного, услышанного, даже приснившегося.

Смущенно улыбнувшись (а ему подумалось, что это вышло снисходительно), Николя заметил:

— Надо признать, письмо нашей тетушки, в котором она приглашала нас к себе, было не таким уж… теплым.

— Оно было только любезным, верно, — согласилась Лиза. — Но ведь папа тоже редко бывал ласков с нами, однако же он все равно нас любил…

Заслышав сомнение в ее голосе, Николя поторопился заверить:

— Конечно, любил. Вот только…

— Его странное завещание…

— Все эти условия, которые мы должны выполнить, чтобы вступить в право наследования…

— Целый год не посещать театров и не водить знакомство ни с кем из актеров! Почему, Николя? Почему? Ведь он знал, что я безумно люблю театр!

Щеки ее уже пылали, а руки, которые так ловки были за роялем, снова порхали в воздухе. Поймав обе, Николя прижал их к коленям.

— Успокойся, прошу тебя.

— Николя, но как же это?! Жить в Петербурге и не бывать в театре! Это просто… просто дикость какая-то! Как это пришло папа в голову?

Николя хитро усмехнулся:

— А ведь тебя не все театры волнуют, верно?

Лиза вытянулась в струнку:

— О чем это ты, интересно?

— Ты ведь так переживаешь из-за одного конкретного театра…

— Николя, не смей! — выкрикнула она беспомощно.

— Я бы даже сказал: из-за одного-единственного актера…

— Николя! — Она быстро взглянула на него исподлобья. — Я, действительно, ужасно хочу видеть Алексея Кузминского. Я только на это и надеюсь. Что за глупость, право, — я не могу пойти в театр! Снова увидеть его на сцене, насладиться его талантом. Может быть, на родной сцене он играет еще лучше, чем это было зимой на дне рождения Танечки Ольховской!.. Вот счастливица! Для нее родители пригласили настоящую труппу настоящего театра.

— Не забывай, что Ольховские — самые состоятельные помещики в нашей губернии, — произнес Николя наставительно. — Они могут себе это позволить.

— Да ведь наш папа тоже не бедствовал, — парировала Лиза. — Может, он и не был таким богатым, как Ольховский, но если мы выполним условия завещания, то сможем наслаждаться жизнью до конца дней своих.

— Если выполним, — в голосе брата прозвучал намек, который Лизе не нужно было объяснять.

Она отозвалась жалобно:

— Я постараюсь. Но, Николя! Как же это? Целый год находиться в двух шагах от Алексей и даже не попытаться увидеть его!

— Это пытка, — фыркнул брат.

Но Лиза его не услышала, вся поглощенная своими переживаниями и воспоминаниями:

— Ты помнишь, как Кузминский хорош был на сцене? Для дня рождения водевиль выбрали пустенький, чтобы только развлечь гостей, но он и в этой безделке сумел проявить свой талант. Нет, Николя, что ни говори, а у Кузминского большое будущее!

— А я ничего и не говорю, — удивился он.

— Я просто глаз от него не могла отвести…

— Это я помню! Так и просидела весь спектакль с раскрытым ртом, — ввернул брат.

Она опять вспыхнула:

— Глупости! И вовсе у меня рот не был открыт!

— Но взглядом ты несчастного Кузминского так и пожирала!

— Да почему же он — несчастный? Я ведь не навязывалась ему, он сам приглашал меня танцевать.

Николя поддел ее:

— Ну, пригласил разок… Было бы о чем говорить!

Лиза бурно запротестовала:

— Не разок, а целых три! На мазурку и дважды на вальс. И, кроме меня, вообще никого больше не приглашал.

— Ну как же! А ту артистку их театра? Приму. Помнишь, такая рыжеволосая красавица?

— Вот зачем ты мне это напомнил! — расстроенно воскликнула она. — Я так старалась забыть, как они кружились с ней в вальсе… Это было… великолепно… Они оба такие красивые!

У Николя сочувственно сжалось сердце. Он погладил руку сестры, кулачки которой сжались от боли:

— Да что ты, Лизонька! Это ведь был не танец, как таковой, а всего лишь продолжение спектакля. Неужели не понимаешь? Они работали на публику, как на сцене.

Ему хотелось высказать свои опасения насчет того, что артисты вообще таковы по своей природе, и вряд ли следует рассчитывать на искренность их отношения, но сестра и без того совсем сникла.

— Вот с тобой он танцевал как… Ну, как мужчина. — Он сам смутился от этих слов.

Зато Лиза так и расцвела. Встрепенувшись, она сжала руку брата:

— Правда? Ты это наверное заметил? Со стороны ведь было понятнее, как он на меня смотрит…

— Папа это тоже заметил, — вздохнул Николя. — Думаю, он потому и поставил такие условия в завещании, его встревожило то, как вы с этим актером…

Лиза строго поправила:

— С Алексеем Кузминским.

— Я и говорю… Как вы с ним пожирали друг друга глазами. Если бы наша матушка не умерла во время родов, она поговорила бы с тобой об этом. А папа так и не смог найти нужных слов, чтобы объяснить, как опасно флиртовать с артистами. И накинул на тебя узду своим завещанием… И на меня заодно.

— Да что же может быть опасного в дружбе с артистом?

Лиза упорно делала вид, что не понимает этого, хотя очевидный мезальянс подобных отношений и ей не давал покоя. Когда она думала об Алексее бессонными ночами, то с трудом представляла их будущее. Лиза отдавала себе отчет, что, связав свою жизнь с актером, потеряет уважение своего круга, в который она так жаждала войти посредством своей тетушки. Однако стоило ей вспомнить большие темные глаза Алексея, его улыбчивый, подвижный рот, его руки — такие сильные, будто он занимался физическим трудом, и голос, голос! У нее мурашки по телу бежали от звука его голоса…

«Это все — сплошное наваждение, — твердила Лиза, лежа в постели без сна. — Я должна как-то справиться с этим. У меня своя жизнь, у него — своя. Они пересеклись и разошлись, чтобы никогда больше не соприкоснуться. И так будет правильно, ведь он… из простых…»

Иногда ей почти удавалось убедить себя, но всякий раз волной накатывал страх: «Да захочет ли он пустить меня в свою жизнь?! Помнит ли Лизу Перфильеву? Или столичные красавицы давно затмили меня своим блеском? А может, он и вовсе не запомнил… Три танца на чужом балу — пустячок для него. Скорее всего так и есть. Он давно забыл и мое имя, и мое лицо… На что я надеюсь, глупая?!»

И перед этим горем отступали и рассыпались в прах все доводы рассудка. Что за дело ей до каких-то чужих, холодных людей, которые могут отвергнуть ее, вытолкнуть за пределы своего круга? Алексей может сделать с ней то же самое — вот что страшно! Да в самом деле, может ли она рассчитывать на то, что его память сохранила ее образ, если каждый вечер в него влюбляются десятки молоденьких девушек, и, наверное, шлют ему записки с пылкими признаниями и дарят цветы? Какой же надо быть наивной и глупой девчонкой, чтобы надеяться на взаимность такого избалованного внимание