У Малуши нет родителей. В семье дядьки ей редко напоминали об этом. И уж точно никогда не попрекали. До сих пор.

У Малуши быстрые загорелые ноги и крепкие работящие руки. У Малуши длинная русая коса и совсем нет ярких лент, как у сестриц. Малуша лучше всех умеет прясть и вышивать, только вот в приданом сиротливо лежит один единственный поясок. Малуша вошла в возраст, в котором к девушкам приезжают свататься, вот только женихов не видно. Не было видно.

Первыми сосватаны должны были быть сестры. И хороши, лицами белы, ловки и послушны, и приданое за ними, и дядька, их отец, не последний человек. А поди ж ты… Приехал один из соседнего поселения, все расспрашивал людей, кто такую рубаху смастерил, люди и указали на дом Дана. Малуша в это время на реке была, одежу полоскала. Это потом младшая сестренка, Любомира, все рассказала шепотком ночью на полатях.

А Малуша как в дом вошла, так сразу к печи, еду доставать, гостя и родных кормить. Так спешила, что косу не убрала, так и металась, русая, по спине. Пока по светлице бегала, гость все смотрел, взглядом провожал, и улыбался. Малуша только глаза поднимет на него, как тут же опустит, не пристало ей на чужого жениха смотреть. А как же не жених, если молодой, красивый, рядом с дядькой сидит и о чем-то переговаривается с ним? А ее дело малое, поесть принести, да спросить, не нужно ли гостю еще чего, да в подпол сбегать за квасом, а попросят – и медовуху достать, если захотят.

Только дядька хмурится и тоже на Малушу поглядывает. А потом отсылает из светлицы к сестрам. Те ленты в косы заплетают да наряды меряют, красуются. Ну, подсела к старшей, Бажене, косы в венец завернула… Ох и косы у сестрицы, такие в кулак схватишь, так пальцы не сойдутся, а волосы – как смоль, такие, что и брови углем мазать не надо. Только злится Бажена, встает резко и уходит. Ничего не говорит. Другие сестры тоже молчат, только шикают на младшую, когда та хочет к Малуше подойти. Ох, беда.

А ночью шепчет Любомира, рассказывает, что за гость и зачем приходил. И что как бы сестры лицами белыми не красовались, как бы косами не чаровали, Златозар никого не хочет сватать, только на нее, Малушу, смотрит. Понравилась.

- Да я же без приданого, - шепчет в темноту Малуша.

- Да я же безродная, - убеждает тихо.

- Да я же некрасивая совсем, - дрожит голос, а потом тонкие ручки Любомиры обнимают ее.

- Глупая ты. Сестры все избалованы и белоручки. А приданое у них то, что ты сама соткала. Сами ничего не умеют. Да и я не умею. А ты себе и мужу, и детям столько поясов разноцветных и рубах праздничных вышьешь, что дай только время. И род у тебя есть. Я твой род. И мы все, - горячо говорит сестра, и Малуша, убаюканная ее голосом, засыпает.

А наутро снова надо идти на реку. Вчера Малуша присмотрела себе брод, по которому можно перейти на остров. Там и тише, и спокойнее, и подумать можно, и высокая трава скроет от любопытных глаз.

Поставила Малуша корзинку плетеную с бельем, дядькину рубаху в руки взяла, что сама вышивала, и опустила в воду. Полощет и думает, неужто и правда за ней гость давешний приходил… А если за ней, так отдаст ли дядька Малушу вперед сестер замуж? Под венец хотелось. Потому, чтобы как у всех – зерном осыпали, на ручнике – хлеб-соль, да хозяйство свое, да дети по полатям, да мужу сердечному рубахи вышивать да пояса ткать. Гостей принимать, за стол усаживать, в красный угол, у печи увиваться, ухватом только горшки – цап, цап, и котик-мурлыка на лавке сидит, смотрит…

Замечталась Малуша, задумалась, а рубаха из рук ослабевших выскользнула и поплыла, поплыла белой лебедью по реке. А делать-то теперь что? Малуша по берегу бежит да слезы глотает, только как за рекой-то успеть? Она, матушка, лодчонки ветром носит, не то что рубаху… Не догнать. Споткнулась Малуша, на землю упала, лежит, плачет в голос. Только кто услышит-то? И домой идти теперь как? Упустила рубаху, о женихах задумалась… Какие тебе женихи, за бельем уследить не можешь!

- Что с тобой? Почему плачешь? – вдруг спрашивает кто-то, и осторожно прикасается к плечу.

- Рубааааха уплыла, - всхлипывает Малуша. - Дядька ругаться будет…

- Ну, ну, не реви. Будет тебе твоя рубаха. Подожди здесь, - говорит все тот же голос, и прямо над ухом раздается свист, а потом и конский топот.

Малуша поднимает голову и видит спину какой-то девицы, волосы у нее темные и непокрытые, а рядом стоит черный, как деготь, конь. Нежданная знакомица взлетает ему на спину и скачет вниз по течению.

Через пару минут возвращается и протягивает мокрую рубаху.

- И не плачь больше по таким пустякам, хорошо?

Малуша молчит, только кивает быстро-быстро и пятится назад, как рак. Девица-спасительница оказалась совсем не соседской девчонкой. «Ведьма… Она же ведьма… Что она тут забыла? Домишко-то ее в лесу, все знают, все кругом обходят…» Вдруг совсем страшно стало, так только край льняной мелькнул – побежала Малуша, рубаху к себе прижимая, дороги не разбирая, только бы подальше от плохого места.

А как домой прибежала, так и вспомнила, что корзинку-то у берега забыла. Пока большуха не увидела, надо обратно идти, белье забирать, а как пойдешь, когда руки-ноги трясутся? Но выходить надо…

Только Малуша за порог, как спотыкается обо что-то и кубарем скатывается с крыльца. Голову поворачивает, а это ее корзинка стояла… Вцепилась девица в нее, будто отбирает кто, стоит, оглядывается: кто принес? А кто ж еще принести мог, как не ведьма? Вздрагивает Малуша и в дом заходит побыстрее, мало ли…

Старые люди говорят, что нельзя оставаться у ведьмы в долгу. И хоть страшно Малуше было идти к домику, ютившемуся в лесу, а надо. Большуха как раз решила пироги печь, так Малуша самый первый с пылу-жару сняла, да в корзинку положила. А сверху – поясок свой единственный. Большухе поклонилась, попросилась уйти, та поворчала немного, да отпустила. Чего ее держать-то? Руками быстрыми все догонит, всем поможет, а пока идти хочет – пусть идет.

Малуша к лесу, чем ближе – тем страшнее. Идет – чуть не слезами заливается. А тут на опушку зайчик выскочил. Ушами постриг, глянул заполошно и обратно в кусты. Только Малуша стоит, хохочет – очень уж сама себе зайку напомнила. А когда отсмеялась, видит – за деревьями ведьма стоит, улыбается, только не говорит ничего. Малуша корзинку к себе прижала, поклонилась поясно и молвит:

- Я вам гостинцев принесла. Благодарю за помощь вашу. Прошу, не побрезгуйте.

Ведьма голову склонила набок – слушает. Потом хмыкнула и отвечает:

- За гостинцы – спасибо. Только не выгонять же тебя из лесу. Пойдем со мной. И стряпню твою отведаем, и познакомимся.

Тут Малуша чуть не сомлела от страха. Ведьма нахмурилась и бросила зло:

- Не бойся меня. Хотела бы навредить – не таскала бы белье из речки и корзины на крыльцо не носила. Но держать не стану. Только и гостинцы свои забери тогда. Я тебе не за них помогала.

Девица покраснела вся как маков цвет, и отвечает тихонечко:

- Я никогда к вам не заходила, вот и не знаю ничего. Не гневайтесь, я от чистого сердца к вам пришла…

- Вот и ладно, - кивает ведьма и идет вглубь леса.

Избушка добрая оказалась, теплая. Печь внутри большая, кот на ней лежит, спит да помуркивает. Горница светлая, прибранная, травами пахнет да медом. На столе самовар стоит, паром исходит, а рядом пристроился маленький дедок… Смотрит Малуша во все глаза, а дедушка подмигнул ей и улыбнулся хитро. Да убежал за печку.

Ведьма кивает в сторону печи и говорит:

- Домовой это. Раньше почти в каждом доме такие были, а теперь вот повывелись. Не умеют люди с ними разговаривать. А домовые – народец общительный да добрый. С ними не разговаривай – зачахнут. Мой Игнатий Кузьмич видишь как тебе обрадовался…

Потом Малушу усаживают на лавку в красном углу (за этим бдительно присматривает домовой и одобрительно кивает), забирают корзинку, осторожно откладывают в сторону пояс, а пирог режут ровными кусками на блюде рядом с чашками.

- Чай наш – пирог ваш, - улыбается ведьма. – Меня Яриной зовут.

- А меня – Малушей, - несмело отвечает гостья, но чашку в руки берет. Питье пахнет травами и земляникой. И Ярина совсем не страшная. Да и из странностей – один домовой за печкой.

- Вкусные пироги печешь, - одобрительно кивает хозяйка, попробовав угощение. – Сваты-то, наверное, толпами на подворье стоят.

- Какие сваты? – смеется Малуша. – Пироги и правда вкусные, дядька с семьей хвалит, да я же им неродная, у них своих дочерей пять, а мне куда… Вот выдадут всех, тогда и для меня сваты найдутся.

- А ты не горюй, - серьезно говорит Ярина. – Не в старшинстве счастье. Коли полюбит тебя кто – ни на что не посмотрит, своей сделает. А коли без любви выходят, да по старшинству – нет в том счастья.

Замолчала Малуша, пригорюнилась. Вспомнила Златозара, да только вот с ним ли счастье будет.

- Ну, полно печалиться. Нет на свете такой беды, что стороной не пройдет, - хлопает ведьма в ладоши, и самовар важно начинает выпускать кольца дыма. – Пока готовится еще вода, пойдем погуляем. У меня за избушкой роща есть – глаз не оторвать.

Не боится больше Малуша. Улыбается открыто, кивает согласно, с лавки поднимается, кланяется хозяйке и домовому, благодарит за оказанную честь, а потом идет следом за Яриной. Почему-то ей становится так легко-легко, будто она - перышко на чьей-то ладони. Дунешь – и полетит, полетит…

- Если хочешь, приходи еще чай пить, - улыбается Ярина, отбрасывая назад косу.

Малуша останавливается ненадолго, а потом тоже улыбается открыто да отвечает:

- Зайду как отпустят. Коли хозяева приветливые, да дом полной чашей, так и гостем не зазорно быть.

Ведьма кивает и спускается с крыльца. Но внезапно хмурится, будто прислушивается к чему, и говорит:

- Ладную девицу не должны с ведьмой видеть. Зайди-ка в дом, да побыстрее. Ко мне другие гости идут, нежданные.

Малуша кивает испуганно, заходит обратно да дверь за собой прикрывает. Игнатий Кузьмич, убирающий самовар, глянул, покачал головой только и поманил к окну. А за окном – Земислава, меньшуха Горобоя, с корзинкой стоит, с ноги на ногу переминается. Ярина кивает, смотрит, как отвешивает гостья земной поклон да гостинец протягивает, потом указывает на скамью под окном, будто не замечая удивления Земиславы. Но та не смеет ослушаться, присаживается и говорит робко:

- Коровушки прихворали. За ними глаз да глаз нужен, большуха со свету сживет, если с ними случится что. Добрые люди подсказали, что к тебе, матушка, за советом прийти можно. Так ли?

- Скотинка, она внимания хочет. А ты хорошо ли ходишь за ней? На выгон в час отпускаешь? Доишь вовремя? Разговариваешь с ней? Али заговоры на нее читала, чтобы работы поменьше было?

Молчит Земислава, голову потупила. Знала ведьма, что спросить. Взяли ее из семьи старосты, белоручкой да неженкой, меньшухой сделали. Не привыкла девица работать, видно, совсем заморила скотину.

- Заговоры, матушка… - шепчет Земислава наконец. – На домового заговор.

Малуша уста ладошкой прикрыла, рядом Игнатий Кузьмич хмурится, а под окном – голос Ярины, ледяной, как река в стужу.

- Заговор-то сработал, это я вижу. Да почему ж ты, девица, не выполняла сказанное? Домовой – это не прислужник. Коль вызвала, так служи ему так, как он тебе служит. Разгневала его, а коровки страдают. Отправила бы тебя со двора, да жалко домового. Он не виноват, что такие хозяева попались. Домой иди, печке в пояс поклонись, самовар за нее поставь, а на ночь оставь пестик в хлеву. А как стемнеет да шум оттуда будет – стучи метлой по стене да приговаривай: «Бей наш чужого!» Коль сразу не поможет, так каждый день делай, пока шума не станет. И за скотинкой хорошо следи впредь.

Вскочила Земислава, три поясных поклона отбила да бегом назад, в деревню, хозяйство спасать. А ведьма встает с лавки да в дом идет, домовому кланяется, просит:

- Игнатий Кузьмич, не за себя прошу, за них, помоги добрым людям, прогони домового. Не виноват он, что позвали неразумные.

Игнатий Кузьмич кивает степенно, улыбается и уходит за печь – отсыпаться, как объясняет Ярина. А Малуша никак опомниться не может. Оказывается, не бирючкой живет ведьма в лесу – ходят к ней за советом, гостинцы носят, благодарят. И помогает Ярина, не порчу какую наводит, не мор, значит, не злая она вовсе.

Смеется хозяйка, глядя на задумчивую гостью, любуется